Генералы Наполеоновских войн

Киприа́н Анто́нович Крейц (Циприан Гвальберг Крейц, Киприян Антонович Крейц, Крейтц; 10 июля 1777, Речица Минского воеводства — 13 июля 1850, имение Букгоф Курляндской губернии) — русский военачальник, барон (с 1839 граф), генерал от кавалерии (1831). 1Крейц Киприан Антонович, граф, генерал от кавалерии, герой Отечественной войны 1812 г. родился 26 июня 1777 г. Его предки имели славянское происхождение, были выходцами из северо-восточной Германии, состояли на службе у Прусского короля и занимали видное положение. Затем переселились в Польшу и Курляндию. Дед Крейца получил графский титул, а сам Киприан Крейц состоял генерал-адъютантом при польском короле Станиславе-Августе Понятовском.

Когда в 1795 г. Станислав Август отрёкся от престола, Крейц последовал за ним в Петербург, а через три года после смерти короля, в 1801 г. Киприан Крейц поступил на службу в русскую армию и был в чине полковника зачислен в гусарский полк.

Участвовал в кампаниях против Наполеона в 1805-1807 гг. Проявил исключительную храбрость в бою при Голымине, получил в награду золотую шпагу с надписью «За храбрость».

В начале января 1807 г. во время проведения разведки Киприан Антонович узнал, что в соседней от его лагеря деревне остановился один из французских маршалов. Безусловно, дух авантюризма был присущ полковнику Крейцу. Без доклада командованию Крейц решил захватить его в плен и с одним эскадроном ворвался в г. Морунген под Кёнигсбергом. Но был окружён французской кавалерией, на предложение сдаться ответил отказом. Мужественно пошёл на прорыв, получил тринадцать ран, однако пробиться им так и не удалось. Попал в плен, где пробыл до заключения Тильзитского мира.
По возвращении из плена Крейца назначили шефом Сибирского драгунского полка, с которым он принял участие в Отечественной войне 1812 г. Находился в арьергарде корпуса Дохтурова Д.С., прикрывая его отход из Лиды в Дриссу, отличился в бою за Ошмяны. За доблесть, проявленную в сражение под Витебском 15 июля, был произведён в декабре 1812 г. в генерал-майоры.

Лихо дрался на Соловьевой переправе под Смоленском, участвовал в боях под Вязьмой, где удерживал левый фланг большого арьергарда противника. Прикрывал отход 2-го пехотного корпуса генерала Багговута К.Ф. Сам отступил только после десятичасового непрерывного боя, храбро сражался под Гжатском. Надо отметить, что после гибели под Смоленском генерал-майора Скалона А.А. Иркутский драгунский полк стал возглавлять генерал-майор Крейц К.А. Полк входил в состав 3-го кавалерийского корпуса под началом генерал-майора Корфа Ф.К.

20 августа отряд генерала Крейца К.А. прикрывал отход частей русской армии по дороге из города Белого, а также их переправу через реку Гжать. Стойко обороняясь, отряд Крейца дал время нашей кавалерии и артиллерии переправиться через мост, но сам был окружён и прижат к реке. Генерал-майор Крейц, не раздумывая, бросился со своими драгунами и казаками в реку и перешел через нее: вплавь и частично вброд, перетащив на лямках за собой по дну реки два конных орудия.

Но противник тоже успел перебраться через реку по повреждённому мосту и вновь отрезал отряд Киприана Антоновича. И вновь Крейц ускользнул от неприятеля, через поля пробился к деревне Лескино, к которой приблизились ничего не подозревавшие 13 эскадронов баварской кавалерии. Крейц внезапно атаковал противника, баварцы были обращены в бегство, потеряв много солдат убитыми, раненными и пленными.

23 августа Киприан Антонович со своими казаками и драгунами освободил селение Мышкино, 24 августа, отступая к Бородину, у деревни Глазово отряд Крейца был окружён. Сам он едва не погиб, а отряд сумел благодаря отчаянной храбрости всех чинов пробиться к Бородину.

В Бородинском сражении Киприан Антонович командовал одной из бригад 3-го кавалерийского корпуса. Был направлен в помощь войскам корпуса Остермана-Толстого А.И. Сражался храбро, неоднократно ходил с полками в атаку, получил четыре ранения: был контужен в правый бок, ранен картечью в правое плечо, пулей в правую руку, осколком гранаты в правую ногу, но поля боя не покинул. В итоге вражескую кавалерию русские войска опрокинули и отбросили к реке Огник. Генерал Крейц был награждён орденом святого Георгия 3-й степени.

После короткого лечения генерал-майор Крейц участвовал в Тарутинском сражении, в сражении под Малоярославцем и под Вязьмой. Мужественно сражался под Красным, под Борисовым и Вильно.

Генерал Крейц участвовал в заграничном походе русской армии, находился при осаде крепости Модлин. В составе авангарда армии Беннигсена Л.Л. в сражении при Вурцене и захвате приступом замка Губертсбург взял в плен более 2 тыс. человек.

В битве при Лейпциге нанёс существенный урон кавалерийскому корпусу генерала Э. Нансути, одним из первых ворвался в город. За Лейпцигское сражение был пожалован орденом святой Анны 1-й степени, а также получил несколько иностранных орденов. При преследовании «Великой армии» до Рейна нанёс противнику серьёзные удары в боях при Люцене, Вейсенфельсе, Фрейбурге и др., захватив около 3-х тыс. пленных и 8 орудий противника.

Участвовал в блокаде Магдебурга и Гамбурга. Затем в декабре 1813 г. в составе авангарда армии Бернадота участвовал во вторжении в Шлезвиг, во время которого захватил у датчан города Шлезвиг, Фленсбург и Графенштейн, а после заключения с Данией перемирия был назначен генерал-губернатором герцогства Шлезвигского.

Крейц оставался на этом посту до января 1815 г. Был награждён алмазными знаками к ордену святой Анны 1-й степени, а за Гамбург – орденом святого Владимира 2-й степени.

По возвращении в Россию Киприан Антонович командовал последовательно 1-й уланской, 3-й драгунской и 2-й гусарской дивизиями, а в 1824 г. был произведен в генерал-лейтенанты.

Генерал-лейтенант Крейц успешно участвовал в русско-турецкой войне. За отличие, проявленное при осаде Силистрии и Шумлы, получил в награду золотую саблю, украшенную алмазами с надписью «За храбрость». Под Эксемелем разгромил войска Гасана-паши.

Не последнее значение в победе русских под Кулевчею имели успехи Киприана Крейца при Янибазаре и Буланлыке. Наградой за эти дела ему стал орден святого Александра Невского. Затем он разбил турок на р. Камчике, уничтожил турецкую конницу у Инжакиоя, участвовал во взятии Сливны и Адрианополя.

Был назначен командиром 5-го резервного кавалеристского корпусом, с которым участвовал в 1831 г. в подавлении польского восстания. Занял Люблин, блокировал Замостье, у Ново-Александрии перешёл по льду Вислу добрался до Радома, по пути громя отряды мятежников. В бою под Казимиржем части Крейца взяли в плен около 3-х тыс. человек, за что Киприан Антонович получил чин генерала от кавалерии. Вернулся вновь на правый берег Вислы и, двигаясь к Люблину, рассеял по одиночке отряды Дзеконского, Хржановского и Ленчны.

В конце мая 1831 г. был назначен командиром 2-го пехотного корпуса, с которым в Литве сражался против отрядов Гелгуда, Хлоповского и Дембинского. Затем принял участие в штурме Варшавы, участвовал в блокировании Модлина. За усмирение польского мятежа был награждён алмазными знаками к ордену святого Александра Невского и орденом святого Георгия 2-й степени.

В 1839 г. генерал Крейц К.А. получил от австрийского императора графский титул. В 1845 г. был назначен шефом Сибирского уланского полка, продолжая командовать корпусом. Однако вскоре из-за расстроенного здоровья вышел в отставку. Скончался Киприан Антонович Крейц в 1850 г.

Добавлено спустя 1 час 45 минут 57 секунд:
Орден Святой Анны 1-й ст. (1813);
Алмазные знаки к ордену Святой Анны 1-й ст. (1828);
Орден Святого Георгия 4-й ст. (19.12.1812);
Орден Святого Георгия 2-й ст. (11.09.1831);
Орден Святого Александра Невского (09.06.1829);
Алмазные знаки к ордену Святого Александра Невского (1831);
Орден Святого Владимира 2-й ст. (1814);
Орден Святого Владимира 1-й ст. (1839);
Золотая шпага «за храбрость» (1807);
Золотая шпага «за храбрость» с алмазами (20.11.1828);
Серебряная медаль «В память Отечественной войны 1812 года»;
Бронзовая медаль «В память Отечественной войны 1812 года»;
знак отличия «за Военное Достоинство» 1-й ст. (1831);
знак отличия «за XXXV лет беспорочной службы» (1841).
Орден Красного орла 1-й ст. (Пруссия) (1814);
польский орден Св.Станислава 1-й ст. (1829);

Виктор Антонович Прендель (нем. Victor Anton Franz von Prendel, 1766—1852) — генерал-майор, участник Наполеоновских войн. 1– Оказалось, каждому школьнику в Лейпциге известно имя Пренделя,
военного коменданта города в 1813- 1816 годы. Здесь он строил дороги и
театры, открыл госпитали, где раненые солдаты антинаполеоновской
коалиции лежали рядом с бывшими врагами – французами и местными
саксонцами. Прощаясь с ним, благодарные жители преподнесли сочиненные в
его честь песни и кантаты. И наделили его званием почетного гражданина
Лейпцига, – рассказывает Ирина Алексеевна.

В отличие от лейпцигских школьников сегодня в России и Латвии о Викторе
Пренделе мало кому известно. Ирина Блайс рассказала о своем прапрадеде.


На службе Австрии

Виктор Прайндль родился в 1766 году в тирольском селении Салурн в семье,
относившейся к небогатому, но древнему дворянскому роду. С детства он
сопровождал отца на охоту и с ловкостью кошки забирался на деревья,
лазил по скалам, переплывал горные речки. После того как в двенадцать
лет он тайком взял отцовское ружье, подстрелил медведя и притащил тушу
домой, родители решили: хватит. И отдали неуправляемого подростка на
воспитание в монастырскую школу ордена бенедиктинцев.

Отличная память и способности к языкам и наукам привлекли к мальчику
внимание «патеров», решивших сделать из него католического миссионера.
Юному Прайндлю пришлось помимо обязательной латыни выучить едва ли не
все европейские языки, включая русский. Конец карьере миссионера пришел,
когда юноше исполнилось пятнадцать. После очередной проделки, чреватой
порцией плетей, он запер снаружи ворота монастыря и, бросив в канаву
ключ от ворот, отправился в соседний городок, где жил родственник отца.
Тому удалось убедить Прайндля-фатера, что сутана не слишком подходит для
его отпрыска.

С родительского благословения юноша отправился в Венецию, где устроился
на работу у знакомого банкира. Благодаря природному уму, точности в
исполнении поручений и знанию языков его назначили поверенным в делах.
Во время частых разъездов по странам Европы он познакомился с бытом и
нравами разных народов. В знак благодарности банкир предложил подающему
надежды сотруднику войти в долю и в придачу – руку своей дочери.

Но не о об этом мечтал юный горец. Его воображение занимали приключения
боевой жизни В то время в Европе с тревогой наблюдали за революционными
волнениями во Франции и спешили вооружаться. Австрия не была
исключением. Выдержав университетский экзамен в Турине, Прайндль
предпочел учебе поступление волонтером в тирольские стрелки. В одну из
кампаний на Рейне он получил ранение в голову и попал в плен к французам.

Сначала его держали в Париже, затем в Лионе, где прямо под окнами тюрьмы
стояла гильотина, ежедневно рубившая сотни голов. Столь близкое
знакомство с террором, развязанным новыми правителями Франции, внушило
ему глубокое отвращение к революции. Счастливый случай и ловкость горца
помогли приговоренному к смерти узнику бежать из тюрьмы. Отличное знание
французского позволило ему добраться до родины, где он вернулся на
военную службу.


Разведчик, партизан, комендант

Судьба Прайндля резко переменилась в итальянскую кампанию 1799 года.
После знаменитого перехода армии Суворова через Альпы он впервые увидел
знаменитого полководца и русских солдат. Познакомился с казачьими
частями и сразу оценил их возможности для партизанской войны.
Впоследствии, командуя казаками, он называл их лучшими в мире
солдатами... Постепенно в голове гусарского ротмистра многократно битой
австрийской армии созрела мысль о переходе на русскую службу.
В октябре 1804 года Виктор Прендель (в такой транскрипции его имя вошло
в российскую историю, а также работы на других языках) был принят на
службу в Русскую армию штабс-капитаном драгунского полка, в 1805-м стал
офицером для особых поручений главнокомандующего Кутузова. Во время
сражения при Аустерлице он действовал как партизан в тылу врага и во
главе отряда в сотню гусар и чуть больше казаков захватил в плен триста
солдат и офицеров и уничтожил двадцать обозов противника. Выходит,
летучие партизанские отряды возникли куда раньше 1812 года.

В начале 1810 года должность военного министра занимает
Барклай-де-Толли, который в кратчайшие сроки создает обширную агентурную
сеть, снабжавшую русское командование данными о военно-экономическом
потенциале французов и их союзников. Прендель становится одним из
основных доверенных лиц Барклая. Сначала он с секретной миссией
отправляется в столицу Саксонии Дрезден. Следующие два года наш герой
провел в спецоперациях на территории Франции, Италии, Голландии и Германии.

В Россию Прендель вернулся из затянувшейся командировки в августе 1812
года, когда французы уже подошли к Смоленску. До изгнания армии
Наполеона он командовал партизанским отрядом в тылу врага. Сухие
сведения скупо сообщают, что, действуя с отрядом в тылу неприятеля во
время занятия Москвы, он захватил в плен множество курьеров из ставки
Наполеона, более 4 000 (!) солдат и офицеров, а также несколько обозов с
оружием и продовольствием. Это не считая особых поручений и командировок
по приказу Кутузова.

В ходе европейской кампании 1813 года Прендель участвовал в битве при
Калише и в кровопролитном Лютценском сражении. Затем в составе армии
кронпринца Шведского действовал в тылу противника, разоряя обозы,
перехватывая курьеров, захватывая в плен сотни солдат и офицеров. После
сражения при Денневице, где он взял в плен семь офицеров, 900 солдат,
пушку с зарядными ящиками и несколько обозов, наш герой переплыл с двумя
полками казаков через Эльбу и выбил неприятеля с укрепленных позиций
(убрать). После чего по тылам французов вернулся в расположение русской
армии. За этот подвиг он был награжден орденом Св. Анны 2-й степени с
алмазными украшениями, а пораженный кронпринц добавил шведский орден
Северного Меча.
В 1814 году император Александр I личным указом назначил полковника
Пренделя комендантом Лейпцига. В этой должности он оставался до 1816
года, одновременно выполняя обязанности директора немецких лазаретов и
коменданта военных дорог. В Россию Прендель вернулся в 1819 году и
служил в Киевском драгунском полку. Он вышел в отставку в чине
генерал-майора. После кончины в 1852-м похоронен в Киево-Печерской лавре
рядом с другими участниками войны 1812 года. 2Заслуги Пренделя отражают его многочисленные российские и иностранные
ордена и другие награды. Но кроме официальной оценки есть мнение
народное. Из всех партизан войны 1812 года наибольшее число легенд и
преданий сохранилось об Александре Фигнере и нашем герое. И оценка
противника: за голову Пренделя Наполеон назначил большую денежную
награду, которая так никому и не досталась.

Неуловимость Пренделя тем более удивляет после знакомства с
воспоминаниями современников, в которых упоминается характерная до
гротеска внешность партизана и разведчика. Его бакенбарды были так
длинны, что иногда, заплетя их в косу, он пропускал их под галстуком и
жилетом, а к концу косицы прикреплял карманные часы. Вместе с тем
благодаря знанию языков и нравов разных народов и искусству
перевоплощения Прендель мог принять облик представителя любой
европейской национальности. Помогало и умение писать на многих языках, с
легкостью меняя почерк. Он бегло читал перехваченные письма и депеши,
быстро находя ключ к их расшифровке.

Около четырех лет неуловимый разведчик свободно перемещался по
наводненным агентами Франции и другим странам, завоеванным Наполеоном.
Много раз бывал в Париже, где проникал в императорский дворец, а также в
ставку Наполеона. И никогда не упускал случая подразнить неприятеля.

Из уст в уста передавалась следующая история. В 1813 году его
партизанский отряд перехватывал в тылу французов почту, шедшую из
Франции в ставку Наполеона. Важные депеши Прендель отбирал для передачи
российскому командованию, а самого неважного содержания направлял по
адресу, на память добавив свою печать. На ней были выгравированы русский
казак с пикой наперевес и надпись «Казачья привилегированная контора
Виктора Пренделя». В легенду вошло бескорыстие Пренделя. Человек, через руки которого
проходили огромные денежные суммы, военная добыча и тысячи пленных, всю
жизнь прожил спартанцем. И на склоне дней довольствовался исключительно
положенным ему содержанием и пенсией и не оставил своим детям ничего,
кроме своего доброго имени.

Ждём продолжения.

вернусь к моим любимым казачкам сын легендарного Матвея Ивановича Платова и другой Платов наверно какой то родственик инфы с гулькин нос . вот так у нас героев чтут 1Платов 6-й Матвей Матвеевич, граф.
родился —.—.1793 г.,


умер 3.2.1815 г. Чин(ы) в 1812 г.:


•Россия›По казачьим войскам›Войсковой старшина
Подразделение:


Атаманский полк

Донское войско

Казаки и инородцы

Российская Империя. Матвей Матвеевич Платов из дворян Войска Донского. Отец — войсковой атаман генерал от кавалерии М. И. Платов. Воспитывался на Дону у частных учителей.
Начало прохождения военной службы точно неизвестно (не найден формулярный список). 1 января 1812 г. получил чин войскового есау­ла, а 21 февраля 1812 г. — войскового старшины. В начале кампании 1812 года прибыл с Дона в действующую армию. Будучи прикоман­дированным к Атаманскому полку, принимал участие в военных дей­ствиях и был награжден орденом Св. Георгия 4-го класса. (Воз­можно, эту награду получил его родной брат — подполковник граф Иван Матвеевич Платов). 16 декабря 1812 г. его произвели в под­полковники. Участвовал в заграничных походах русской армии. 5 де­кабря 1813 г. получил чин полковника. В 1814 г. отличился в сраже­ниях с французами при Сезане, Фер-Шампенуазе и Арси-сюр-Об. 31 мая 1814 г. получил чин генерал-майора.
Умер уже возвратившись на Дон. Похоронен в Новочеркасске в церкви Рождества Богородицы при загородном Архиерейском доме. Граф Матвей Матвеевич Платов - внук основателя села.

Родился около 1793, умер 03.02.1815. Генерал-майор.

Кавалер орденов; Святого Георгия IV степени (награждён ранее 20.04.1813); Святой Ан­ны II степени с алмазами; Святого Владимира IV степени с бантом.

Прохождение службы: войсковым есаулом - 01.01.1812г.; войсковым старшиной -21.02.1812г.; с началом кампании 1812 года в чине подполковника (по другим сведениям, в подполковники произведён 19.12.1812 г.) в составе Атаманского полка участвовал в военных действиях против французов, затем в заграничных походах русской армии; 05.02.1813г. - про­изведён в полковники; за отличия в сражениях при Сезане, Фершампенуазе и Арси, в 1814 го­ду произведён в генерал-майоры.

Матвей Иванович Платов 9 ноября 1812 года в письме своей жене, Марфе Дмитриевне (в девичестве Мартыновой) с теплотой и уважением писал о Матвее Матвеевиче: «...Матвей русское письмо знает хоро­шо и по-французски он у нас пишет хорошо, воином много раз отличался, даже пушки брал с казаками, и все его любят. Мне, как отцу, приятно и лестно это видеть, что мой сын полезен Отечеству. Наше дело молиться Богу о спасении его здоровья». Молитвы не помогли. Матвей Матвеевич умер вскоре после возвращения из Парижа. Награды:


Св. Георгия 4-й ст.

Св. Владимира 4-й ст. с бантом

Св. Анны 2-й ст.

Баварский орден

Добавлено спустя 2 минуты 28 секунд:
о втором вообще 2 слова , ну хоть портрет какой бравый казак Платов 5-й Михаил Демьянович (1758 – ?), российский войсковой старшина, командир Донского казачьего полка.

Ждём следующего.

еще казаки увы без портретов , хотя Мартынова я выставлял , Платова само сабой и сына . Кирсанова портрета нет хотя вроде и генерал и тд . вот про всех про них общее про станицу 1 Наши односельчане в Отечественной войне 1812 года.


В начальный этап Отечественной войны 1812 года генерал – лейтенант А.Д.Мартынов, предводитель дворянства в Миусском округе, находился на Дону и занимался подготовкой подкреплений для действующей против французов армии.

Миусский округ был не казачьим, поэтому донские помещики призывались к составлению ополчения из принадлежащих им крепостных крестьян. Для скорейшего обсуждения вопроса о формировании земского (крестьянского) ополчений было ре­шено пригласить в г. Новочеркасск всех дворян из ближних поместий. Дворянский съезд 26 июля 1812 года вынес решение: из состоявших за донскими помещиками (по 6 ревизии) 76 853 крестьян собрать в ополчение от каждых 100 душ по 4 человека в возрасте от 17 до 50 лет (ополчение составило около 3000 чел. - это 6 полков). Ратники в первую очередь должны были быть вооружены пиками, а также, по возможности, иметь сабли, пистолеты, ружья. Каждый крестьянин-ополченец получал провиант на 6 месяцев (на один месяц продуктами, а на остальные — деньгами); одеть крестьян предлагалось по казацкому образцу: куртку и шаровары сшить из серого сукна. Общее командование донским крестьянским ополчением поручалось полковнику Степану Грекову-5.

Однако Крестьянское ополчение, согласно манифесту Александра I от 18 июля 1812г., оставалось на Дону.

Греков 1-й в октябре 1812 года привел в тарутинский лагерь Кутузова 26 полков Донского ополчения - всех, кого смогли посадить на коня в возрасте от 15 до 60 лет. На пять лет моложе Платова был брат его второй жены Марфы - Андрей Дмитриевич Мартынов, но и он уже в русско-турецкую войну в 16 лет командовал полком, сменив заболевшего отца. В 1812 году генерал-лейтенант Мартынов командовал авангардом корпуса Платова, был тяжело ранен под Молодечно и умер в начале 1815г.


Боевой путь наших земляков.


В связи с тем, что многие казачьи генералы и полковники во главе своих полков отправились в тарутинский лагерь, то миусские генералы и полковники лично принимали участие в изгнании Наполеона из России. Участники Отечественной войны 1812г., родственники основателя села Д.М.Мартынова - 13 человек. № ФИО Родственники основателя села:

1. Платов Матвей Иванович - зять

2. Платов Матвей Матвеевич - внук

3.Платов Иван Матвеевич - внук

4. Кирсанов Кирсан Павлович - внук

5. Мартынов Андрей Дмитриевич - сын

6.Мартынов Алексей Андреевич - внук

7. Мартынов Дмитрий Андреевич - внук

8. Мартынов Андрей Андреевич - внук

9. Мартынов Пётр Андреевич - внук

10. Миллер Фёдор Иванович - сват

11. Миллер Иван Иванович - сват

12. Миллер Александр Фёдорович - сват

13. Миллер Абрам Иванович - сват



Мартынов Андрей Дмитриевич (1762—1815) - сын основателя села Андрей Дмитриевич Мартынов (1762г.—1815г.) — генерал-лейтенант, наказной атаман Донского казачьего войска.

Родился в 1762 году в станице Старочеркасской Области Войска Донского, сын войскового судьи генерал-лейтенанта Дмитрия Мартыновича Мартынова. 1 января 1770 года был записан на службу в казачий полк своего отца, 14 мая 1772 года был произведён в есаулы.

В 1787—1792 годах принимал участие в кампании с турками в должности командира казачьего полка своего имени, принимал участие в штурме Очакова и был награждён орденом св. Владимира 4-й степени с бантом, также он 26 сентября 1789 года получил чин полковника.

Продолжая службу в Донском казачьем войске, Мартынов 26 ноября 1795 года был награждён орденом св. Георгия 4-й степени (№ 1209 по кавалерскому списку Григоровича—Степанова), в 1796 году был произведён в бригадиры, 27 января 1797 года получил чин генерал-майора и с 30 октября 1799 года по 1805 год находился в отставке (по другим данным вернулся на службу 15 января 1807 года).

7 декабря 1805 года Мартынов вернулся на службу и был пожалован в генерал-лейтенанты (в «Словаре русских генералов» ошибочно указан 1798 год). В 1807 году он был назначен наказным атаманом Донского казачьего войска и на этой должности находился до конца 1808 года, когда был пожалован орденом св. Анны 1-й степени.

В начальный этап Отечественной войны 1812 года Мартынов находился на Дону и занимался подготовкой подкреплений для действующей против французов армии. По прибытии в Тарутинский лагерь во главе новосформированных донских казачьих полков Мартынов вошёл в подчинение к генералу от кавалерии М. И. Платову и командовал в его корпусе авангардным отрядом. Принимал участие во многих боях с французами, в том числе при Малоярославце, Вязьме, Красном, Борисове. В сражении при Молодечно он получил пулевую рану в правое плечо и был вынужден оставить армию.

25 марта 1813 года Мартынов был награждён орденом св. Георгия 3-й степени (№ 282 по кавалерским спискам).

Также за отличия против французов Мартынов в 1813 году был награждён орденом св. Владимира 2-й степени, алмазными знаками к ордену св. Анны 1-й степени и золотой саблей с надписью «За храбрость».

Скончался 15 января 1815 года, из списков исключён 17 июня.


Граф Матвей Матвеевич Платов - внук основателя села.

Родился около 1793, умер 03.02.1815. Генерал-майор.

Кавалер орденов; Святого Георгия IV степени (награждён ранее 20.04.1813); Святой Ан­ны II степени с алмазами; Святого Владимира IV степени с бантом.

Прохождение службы: войсковым есаулом - 01.01.1812г.; войсковым старшиной -21.02.1812г.; с началом кампании 1812 года в чине подполковника (по другим сведениям, в подполковники произведён 19.12.1812 г.) в составе Атаманского полка участвовал в военных действиях против французов, затем в заграничных походах русской армии; 05.02.1813г. - про­изведён в полковники; за отличия в сражениях при Сезане, Фершампенуазе и Арси, в 1814 го­ду произведён в генерал-майоры.

Матвей Иванович Платов 9 ноября 1812 года в письме своей жене, Марфе Дмитриевне (в девичестве Мартыновой) с теплотой и уважением писал о Матвее Матвеевиче: «...Матвей русское письмо знает хоро­шо и по-французски он у нас пишет хорошо, воином много раз отличался, даже пушки брал с казаками, и все его любят. Мне, как отцу, приятно и лестно это видеть, что мой сын полезен Отечеству. Наше дело молиться Богу о спасении его здоровья». Молитвы не помогли. Матвей Матвеевич умер вскоре после возвращения из Парижа.

Кирсанов Кирсан Павлович - внук основателя села Генерал – майор 1777г. – 1847г.

К.П.Кирсанов, сын штаб – офицера Войска Донского, родился в 1777г. и десятилетним мальчиком был зачислен в Екатеринославское казачье войско зауряд – есаулом. Когда большинство казачьих офицеров того времени кое-как умели читать и писать, Кирсан Павлович обучался, как значится в его послужном списке, истории, арифметике, рисованию, французскому и немецкому языкам.

Боевая служба Кирсана Павловича началась с 1790г., когда он принял участие в боях при Измаиле и Кили. В 1791г. был произведен в поручики, а в 1796г. из поручиков – в войсковые старшины; в 1801г. он переведен в атаманский полк, с которым участвовал в оренбургском походе. В 1802г. Кирсан Павлович произведен в подполковники и в следующем году с порученным ему полком, выступил на службу в Петербург, а возвратившись на Дон, снова принял полк, с которым в 1805 году двинулся к прусской границе, затем к Аустерлицу.

В 1806 году, состоял в корпусе Эссена, был в боях с французами при Домброве и Пултуске, за что награжден орденами: св. Анны 4 кл. и св. Владимира 4 кл. с мечами и бантом. По окончании войны 1806 г. и до ноября месяца 1808г. пробыл с полком в Молдавии, а затем до 5 мая 1809г. состоял адъютантом у военного министра графа Аракчеева.

С 1811 по 1812г. по выбору дворян, занимал должность асессора войсковой канцелярии, и за отличие по службе произведен в полковники.

Во время войны с французами в 1812 – 1814 гг. Кирсан Павлович состоял в атаманском полку, находился во всех боях этого полка с неприятелем и за отличие в преследовании французов от Малого Ярославца до города Ковно, был награжден орденом св. Георгия 4 кл. и св. Анны 2 ст., а за набеги на Мариенвердер – орденом св. Владимира 3 ст. с мечами и прусским орденом «За заслуги».

"В воздаяние ревностной службы и отличия, оказанного в сражении против французских войск, с 13 октября 1812 года по 4 января 1813 года от Мало-Ярославца до реки Немана и по переходе через оную в Пруссии до Данцига бывших, где, находясь под начальством генерала от кавалерии графа Платова, командовал пятью сотнями казаков Атаманского полка, а временно и всем полком, и, быв неоднократно командирован для поиска над неприятелем, везде, где только нападал на онаго, равно и во все время преследования, поражал его жестоко и брал в плен, 26 октября при разбитии итальянского короля и 27 числа при реке Выпе взял 9 пушек и повсюду поступал с отличным мужеством и неустрашимостию".

В 1817г. по выбору дворян, занимал должность дворянского депутата Миусского округа и в бытность в том же году императора Александра I на Дону был награжден бриллиантовым перстнем. В 1819г. назначен командиром Атаманского полка; в 1826г. произведен в генералы; в 1828г., сдал Атаманский полк, он принял участие в турецкой войне. В 1829г. был уволен в отставку, а в 1847 году скончался.


1777-1865гг. – годы жизни Алексея Андреевича Мартынова, внука основателя села, совпали с расцветом сл. Голодаевки (Мартыновки). В первой половине XIX века в слободе Голодаевке постоянно жил внук Мартынова Д.М. учёный - археолог, полковник Мартынов А.А.. Первый краевед села, Алексей Андреевич Мартынов состоял казаком г.Черкасска, затем, по основании новой донской столицы, - казаком г.Новочеркасска (его станицы Верхне-Новочеркасской). Образование получил в иезуитской коллегии в Белоруссии, в 1851г. стал действительным членом Одесского общества истории и древностей. После смерти отца в 1816-м году, А.А.Мартынов вышел в отставку в чине полковника, принял управление громадным, унаследованным им, имением и почти безвыездно прожил всю свою долгую жизнь сначала в слободе Голодаевке, а позже в г.Новочеркасске.

Служебная карьера Мартынова А.А., как человека очень богатого, вообще не интересовала, он стал любителем-археолгом, который, на собственные средства производил раскопки курганов в принадлежащих ему слободах Голодаевке и Недвиговке. Написал труд "Записки о местностях в войске Донском и вещественностях там открытых, заслуживающих внимания антиквариев и историков, с присовокуплением преданий", опубликованный в 7-12 номерах журнала "Дон" за 1887г. Кроме археологии Мартынов А.А. занимался донским и украинским фольклором, историей и этнографией Украины, имел большую библиотеку.

В 1824г. по просьбе А.В.Иловайского, Войскового атамана, Алексей Андреевич Мартынов написал «для будущей истории и статистики Войска Донского» работы «Родословная фамилии Мартыновых» и «Статьи, требуемые для статистического описания Войска Донского»[Обе хранятся в ГАРО:].В них он рассказал о происхождении и истории своей семьи и представил родословную Мартыновых. Одна из его работ целиком посвящена нравам, обычаям и увеселениям казаков «среднего состояния, которых жизнь указательно означает характер народа вообще». В статье приведено много интересного этнографического материала из эпохи 1750-1770-х гг., известного автору «по преданиям и частию извлеченного перепискою от других лиц». Помогал ряду учебных заведений.
В 1805г. подарил в библиотеку Войсковой гимназии и Черкасскому уездному училищу «Французско-российский лексикон, сочиненный собранием ученых людей», в 1833 или 1834 г. в минц-кабинет Новочеркасской гимназии 6 серебряных и медных монет. В 1837г. пожертвовал на нужды просвещения «в 1000 книг библиотеку, коя будет называться Александровская» (в честь наследника цесаревича Александра Николаевича).

В 1842-1843гг. был почетным смотрителем Новочеркасского окружного училища и оставил эту должность «по преклонным летам и расстроенному здоровью» А.А.Мартынов умер в глубокой старости 5 мая 1865г. по старому стилю, навечно оставив память о себе как об умном и пытливом человеке, безгранично любившем родной Дон и его уникальную историю.

Продолжение ждём.

еще один казак без портретный герой Дячкин Григорий Андреевич 1812, генерал-майор . 1 Дячкин Григорий Андреевич (1756-1819) – генерал-майор (14 ноября 1812 года). Родился в 1756 году в Черкасске в семье штаб-офицера Войска Донского, 1 января 1773 года поступил на военную службу казаком, 1 января 1774 года – есаул, в 1776 году переведён в Атаманский полк, в 1778 году – войсковой старшина, 15 июля 1788 года – войсковой полковник. Сформировал новый полк из ямщиков и участвовал с ним в войне против шведов в 1789 году и против поляков в 1794 году. С 1798 года находился при Войске Донском, 15 июля 1798 года – армии полковник, сражался с горцами на Кавказе, с 9 октября 1811 года возглавлял казачий полк Иловайского 2-го, переименованный в полк полковника Дячкина, в составе Подольской армии генерала от инфантерии князя Петра Ивановича Багратиона нёс кордонную службу на участке от местечка Жванец на Днестре до реки Ягорлык на границе с Турцией и Австрией. В мае 1812 года определён в 3-ю резервную армию генерала от кавалерии Александра Петровича Тормасова, с которой соединился 10 июля 1812 года, 14 августа 1812 года сражался при Любомле, с 15 по 18 августа участвовал в арьергардных боях при отступлении армии к Луцку, 26 августа сражался при Луцке, после чего содержал аванпосты по реке Стырь, с 12 сентября по 7 октября 1812 года участвовал в преследовании неприятеля до города Слонима, особенно отличился при разгроме 3-го (литовского) полка шеволежёров-улан Императорской гвардии (3e Regiment des chevau-legers-lanciers de la Garde Imperiale) под командованием генерала Конопки (Jan Konopka) у Слонима 19 октября 1812 года, где лично преследовал Конопку, легко ранил его пикой и взял в плен (8 сентября 1813 года его полку пожаловано Георгиевское знамя с надписью «Храброму Донскому казачьему Дячкина полку»). Сражался 11 ноября 1812 года при Борисове и 14-16 ноября 1812 года при деревне Брили на Березине, при движении русских войск к западным границам командовал тремя казачьими полками, сражался при Вильно и Ковно. 14 ноября 1812 года награждён чином генерал-майора (утверждён в чине 16 июня 1813 года) и в январе 1813 года возвратился на Дон «для излечения ран». Умер 3 января 1819 года в возрасте 62 лет. Награждён орденами Святого Владимира 4-й степени с бантом (1794 год), Святого Владимира 3-й степени, Святой Анны 3-й степени, прусским Орденом «За заслуги» (Pour le Merite) и золотой саблей «За храбрость».

По портретам Офицеров и Генералов РИА очень хорошо расписывать лица фигур!

Продолжай, Алекс. Палпатин уже ямбами заговорил...

Добавлено спустя 1 минуту 11 секунд:

По портретам - хорошо, по минькам - не для каждого...

сея героя выставляли , но не я , добавлю чуть поподробней Дми́трий Серге́евич Дохтуро́в (1759—1816) — русский военачальник, генерал русской армии. 1 Один талантливый афорист как-то сказал: «Героизм – это вершина неорганизованности». Дмитрий Сергеевич Дохтуров был из тех полководцев, которым удавалось предотвратить такой героизм среди своих подчиненных. Сам он, однако, вынужден был не раз и два проявлять беспримерную храбрость «благодаря» вышестоящим чинам.

Дмитрий Дохтуров происходит из семьи мелкопоместных тульских дворян, родословная которых началась с Кирилла Ивановича Дохтурова, переселившегося в Россию ещё при Иване Грозном. Наименование профессии – доктор – исказилась в «дохтур», дав начало фамилии.

Родился Дмитрий Сергеевич в 1759 году. С детства он удивлял родителей умом, смекалкой и тягой к знаниям. Удивлял настолько, что отец непременно решил представить маленького Дмитрия императрице Екатерине II. Трудно сказать, могло ли мелкопоместному дворянину хватит сил, времени и связей на то, чтобы добиться аудиенции по личному вопросу у самой государыни, но, так или иначе, в 1771 Дмитрий Дохтуров был определен в одно из самых элитных учебных заведений своего времени – Пажеский корпус. Пройдя жесткий отбор, он, в числе 16 лучших, был зачислен в камер-пажеский класс.
В 1781 году начал службу поручиком Семеновского полка. К 1788 получает чин капитана, уже в Преображенском полку. 2Первым боем, долгой и блистательной военной карьеры Дохтурова, стало сражение на острове Куцаль-Мулин. Там же он получил первую боевую рану – пуля попала в плечо. Несмотря на это уже через 8 дней вместе с десантом высаживается на остров Геванланд.

Весть о храбрости молодого офицера дошла до самой императрицы и по возвращению в Петербург Дохтуров получает золотую шпагу из рук Екатерины II. Жалованная шпага недолго прослужила Дмитрию Сергеевичу. В мае 1790 года в бою за остов Карсегир пролетающее ядро, буквально вырвало шпагу из рук. Императрица, узнав об инциденте – заменила жалованное оружие.

После заключения мира со Швецией Дохтуров продолжает нести службу в гвардии, а в 1795 принимает командование над Елецким пехотным полком.
С воцарением Павла I, в отличие от многих других талантливых полководцев, в немилость не попал. В 1797 году Дохтуров, продолжая взбираться по лестнице армейской иерархии, получает чин генерал-майора и Софийский пехотный полк в подчинение. В 1799 году произведен в генерал-лейтенанты. С началом правления Александра I – в 1801 – вновь возглавляет Елецкий полк, затем переводится командующим Московского пехотного.

Военный талант Дохтурова в полной мере проявился в эпоху наполеоновских войн. В 1805 году сражении под Кремсом Кутузов, доверил Дмитрию Сергеевичу руководство обходным маневром против корпуса Мотьера – одного из виднейших полководцев Наполеона. 30 октября Дохтуров, обойдя французов по склонам Богемских гор, без артиллерии ударил с марша в штыки. В упорном бою корпус Мотьера был разбит. Потери французов только пленными составили 1500, так же оказались потеряны 5 орудий и полковое знамя. За это сражение Дмитрий Сергеевич получил орден св. Георгия 3-й степени.

В том же 1805 году, уже под Аустерлицем, Дохтурову удается реорганизовать остатки трех колонн левого крыла, пойманного Наполеоном в ловушку, и прорвать окружение французов. Во время боя Дмитрий Сергеевич появлялся на самых опасных участках, унимая панику, и поднимая боевой дух солдат. За свои действия при Аустерлице удостоен ордена св. Владимира 2-й степени.

Главные сражения Четвертой коалиции так же стали страницами личной военной славы Дохтурова. В битве при Прейсиш-Элау войска Дмитрия Сергеевича выстояли против кавалерии Мюрата и гвардии Наполеона. Дохтуров получил контузию в этом бою, но до конца не покидал сражения, отдавая приказы войскам.

Под Фридландом Дохтурову вновь досталась нелегкая миссия – командовать арьергардом, прикрывая отступление союзных войск. С задачей он справился, вновь, блестяще. Сохранились сведения о том, как Дохтуров, переправился на другой берег реки Алле, унял назревающую панику в одном из батальонов, а затем вернулся к своим полкам, прикрывавшим отход.

За кампанию 1806-1807 года Дмитрий Сергеевич был дважды ранен и удостоен трех орденов, в том числе 1 прусского, а также второй золотой шпаги с алмазами и надписью «За храбрость»

В 1810 году Дохтуров получает чин генерала от инфантерии, а Отечественную войну встречает в должности командира 6-го пехотного корпуса в составе 1-й армии Барклая-де-Толли.

Уже в самом начале войны Дмитрий Сергеевич в очередной раз проявляет блестящие тактические способности. Стремительный марш наполеоновской армии отсекает его 6-й корпус, располагавшийся в Лиде, от основных сил 1-й армии. Чтобы не оказаться в окружении Дохтуров несколькими длинными переходами успевает пройти между смыкающимися силами французов и увести вверенные войска на соединение с основными силами в Дриссе.

Чуть позже в Смоленске Дохтуров принял сводный отряд, защищавший город, под свое командование. Перед смоленским сражением Дмитрий Сергеевич заболел горячкой, Барклай-де-Толли лично интересовался самочувствием генерала и его возможностью руководить войсками. На это Дохтуров отвечал, что предпочитает почетную смерть в бою позорной в постели.

Все атаки французов были отбиты, а русские войска покинули город только когда защищать кроме, неспособных гореть, каменных стен, было уже нечего.
В самом грандиозном сражении эпохи – при Бородино – Дохтуров командовал резервом, расположенным в центре 2-й армии Багратиона, между деревней Горки и батарей Раевского.

Активного участия в сражении резерв не принимал, но после ранения князя Багратиона, Дохтуров, по приказу Кутузова, принял командование войсками 2-й армии. Прибыв на место расположения, Дмитрий Сергеевич нашел войска в очень расстроенном состоянии и тут же принял меры к укреплению позиций. Итогом стало то, что французы на этом направлении больше не достигли сколько-нибудь значимых результатов. Солдаты под командование Дохтурова не отступили ни на шаг.

После сражения, оставив позицию у Бородино, русская армия отступила в укрепленный лагерь недалеко от села Тарутино. Как только было получено сообщение о том, что Великая армия выступила из Москвы, Дохтурову было поручено убедиться в передвижение Наполеона.

К тому моменту стало понятно, что мародерство и разложение в армии не позволит французам остаться на зимние квартиры в первопрестольной. Южное направление на Калугу считалось самым вероятным, однако точное направление движения известно не было.

18 октября под Тарутино обнаружился, как предполагалось, авангард Великой армии под командованием маршала Мюрата. Французы заняли достаточно невыгодную позицию, ввиду чего российскими полководцами было принято решение атаковать. В этом бою французы потерпели поражение, но из-за несогласованности действий в атаке и личной храбрости самого Мюрата, в разгром оно не переросло. Дохтуров в этой операции командовал 7 тыс. пехоты, составляющими центр русских войск.

Поражение Мюрата и новые разведданные позволили сделать вывод, что корпус французов был отвлекающим маневром, а основные силы Наполеона двигаются к Малоярославцам. Узнав об этом, Дохтуров принимает решение силами своего корпуса занять стратегически важную позицию, отправив, одновременно срочное донесение фельдмаршалу Кутузову.

Ранним утром 24 октября дивизия Дохтурова вышла к Малоярославцам и обнаружила, что городок уже занят противником. Решительными действиями, выбив французов из города, генерал стойко оборонял переправу через реку Лужу до подхода свежего корпуса Раевского. Ожесточенность этого сражения, несмотря на то, что длилось оно целый день, неизменно нарастала. К вечеру, в битве за городок с населением в 1500 сражались войска, общей численностью с обеих сторон порядка 40 тыс. Малоярославцы 8 раз переходили из рук в руки. Ценой потерь в 7 тыс. человек русским удалось удержать армию Наполеона до подхода основных сил и вынудить его к отступлению по разоренной Смоленской дороге. Усилиями Дмитрия Сергеевича Дохтурова оказался достигнут главный стратегический успех компании 1812 года. И эту заслугу трудно переоценить.

Будучи блестящим тактиком и храбрым командиром, немолодой уже генерал прекрасно показал себя и в сражениях Заграничного похода русской армии 1813-1814 гг. Дохтуров отличился при Дрездене и в «битве народов» под Лейпцигом. Во время боев под Парижем, блокировал французов в Гамбурге. После того как русские войска заняли город отправился в отпуск по болезни – старые раны давали о себе знать.

С началом знаменитых 100 дней Наполеона, Дохтурову было доверено командование правым крылом русской армии, перешедшим через Рейн и выдвинувшимся на Париж. Незадолго до кончины Дмитрий Сергеевич получил драгоценный дар, в котором выразились любовь и уважение его бывших сослуживцев, - богатую табакерку с изображением битвы за Малоярославец и письмо генерала Канцевича от всего 6-го корпуса.

Дохтуров был небольшого роста, тучный, не отличался крепким здоровьем, но в его теле жила твердая и мужественная душа. В сражениях он никогда не боялся опасности, равнодушно относился к огню вражеских ружей, говоря: "На каждой пуле и на каждом ядре написано, кому быть раненым или убитым, и они свою жертву найдут. Не лучше ли в таком случае умереть на том месте, которое указывают долг и честь".

Дмитрий Сергеевич был честным, бескорыстным и щедрым человеком, он горячо любил Россию и все русское, даже недостатки русского народа казались ему выше достоинств иностранцев. Дохтуров был женат на племяннице известного поэта П.А.Вяземского княжне Марии Петровне Оболенской, от которой имел двух сыновей и двух дочерей.


1 января 1816 года Дмитрий Сергеевич с почетом вышел в отставку из-за резко ухудшившегося здоровья. Вскоре в Москве прославленный русский генерал, кавалер многих орденов, скончался. Погребен в Вознесенской Давидовой пустыне.

еще один славный кавалерист , кирасир Николай Васильевич Кретов, (1773 – 1839), российский командир эпохи наполеоновских войн, генерал-лейтенант. 1Кретов Николай Васильевич, генерал-лейтенант, участник Отечественной войны 1812 г., родился в Курской губернии 12 июля 1773 г. в семье генерал-поручика. В апреле 1785 г. начал службу сержантом в лейб-гвардии Преображенском полку. В чине прапорщика участвовал в войне со шведами в 1789-1790 гг. В 1794 г. в чине капитана участвовал в кампании против польских конфедератов.

В 1795 г. Кретов поступил волонтером на эскадру адмирала Ханыкова П.И., отправленную в поддержку Англию, участвовал в сражениях с французами. По возвращении в Россию в 1797 г. был переведён майором в Московский драгунский полк и назначен в свиту Его Величества, ездил с дипломатическим поручением к французским принцам.

В 1799 г. Кретов участвовал в Итальянском и Швейцарском походах фельдмаршала Суворова А.В., пользовался особым его расположением и доверием, командующий часто диктовал ему свои «заметки». В декабре 1799 г. Кретов был произведён в чин полковника. Однако 31 декабря 1801 г. он был уволен по прошению в отставку с производством в генерал-майоры.
В армию генерал Кретов вернулся только в конце июля 1806 г. и вновь был принят на службу в свиту Его Императорского Величества. Участвовал в кампании против Наполеона в 1806-1807 гг., находясь при командующем отдельном корпусом, а затем главнокомандующем армией генерале Беннигсене Л.Л.

В конце января 1807 г. Николай Васильевич был назначен шефом Екатеринославского кирасирского полка. Кретов добился отличной выучки своих кавалеристов, а полк в наполеоновских войнах покрыл себя неувядаемой славой. За отличие в сражениях под Пултуском, при Прейсиш-Эйлау и под Гудштадтом, Николай Васильевич получил ордена святого Георгия 4-й степени и святого Владимира 3-й степени.

Отечественную войну 1812 г. Николай Васильевич встретил командиром 1-й бригады 2-й кирасирской дивизии, которая входила в состав 8-го пехотного корпуса под командованием генерал-лейтенанта Бороздина М.М. Корпус Бороздина был придан 2-й Западной армии. В бригаду Кретова входили Екатеринославский и Орденский кирасирские полки.

Генерал Кретов Н.В. сражался под Смоленском, на Бородинском поле, участвовал в Тарутинском сражении и под Красным. В Бородинском сражении кирасиры генерал-майора Кретова сражались у Семеновского оврага с французской кавалерией генерала Нансути и отбросили неприятеля за овраг. При Бородине Николай Васильевич был ранен пулей в левую руку, за проявленное мужество получил в награду орден святого Георгия 3-й степени.

В начале ноября во время боев под Красным одна из колонн противника была отрезана и старалась скрытно пробраться мимо города. Но ее атаковали Орденский и Екатеринославский кирасирские полки генерала Кретова. В результате французы понесли большие потери убитыми и раненными, значительная часть войск попала в плен. За это стажение Николай Васильевич получил в награду алмазные знаки к ордену святой Анны 1-й степени.

Генерал-майор Кретов Н.В. участвовал в заграничном походе русской армии. В 1813 г. был назначен командиром 2-й кирасирской дивизии, участвовал в сражениях при Люцене, Бауцене, Дрездене, Кульме. В апреле 1813 г. Екатеринославский кирасирский полк был награжден Георгиевскими штандартами, Орденский полк – Георгиевскими трубами.

В сентябре 1813 г. Кретов был произведён в чин генерал-лейтенанта. За отличие в сражениях кампании 1813 г. был награжден орденом святого Владимира 2-й степени. Затем участвовал в сражении под Лейпцигом, где получил контузию в голову.

В кампании 1814 г. сражался при Ла-Ротьере, Ножане, Бар-сюр-Обе, Лабрюсселе, Труа, Арси-сюр-Обе, Фер-Шампенуазе, участвовал во взятии Парижа. В 1815 г. был участником 2-го похода во Францию. Награждён орденом святого Александра Невского.
В 1823 году генерал Кретов был назначен сенатором, и прослужил им вплоть до своей отставки. Умер Николай Васильевич 11 января 1839 года.
Награжден орденами: российскими – Св. Александра Невского, Св. Владимира 2-й и 3-й ст., Св. Анны 1-й ст. с алмазами, Св. Иоанна Иерусалимского, Св. Георгия 3-й и 4-й ст.; иностранными: баварским – Военным Максимилиана Иосифа 2-й ст., прусским – Красного Орла 1-й ст., сардинским – Св. Маврикия и Лазаря 2-й ст.; золотым оружием «За храбрость» с алмазами.

Добавлено спустя 22 минуты 16 секунд:
Изображен в общегенеральском кавалерийском мундире образца 1814 г. и шинели. На левой стороне груди серебряная медаль участника Отечественной войны 1812 г., крест сардинского ордена Маврикия и Лазаря, а также звезда ордена Св.Александра Невского. На шее крест ордена Св.Георгия 3-го кл.

На портрете отсутствует орден Св.Владимира 2-й ст., которым Кретов был награжден в 1813 г

Продолжай, Алекс.

Дмитрий Ильич Пышницкий (1764 – 1844) — российский командир эпохи наполеоновских войн, генерал-лейтенант. 1Из дворян Смоленской губернии. Кто же он такой, этот храбрый полковник?

В рапорте командира 2-го пехотного корпуса генерала Багговута о Бородинском сражении есть такие строки: «Неприятель, видя и в сем случае неудачу своего предприятия, решил, наконец, сделать решительный удар на наш левый фланг, устроив сильную колонну из пехоты, поставив по флангам кавалерию, с приметной быстротой бросился на нашу батарею, командуемую штабс-*капитаном Лесковым, и уже кавалерия его на половине горы очутилась, и еще бы один шаг, как пушки наши послужили неприятелю трофеями, но храбрый полковник Пышницкий с Кременчужским пехотным полком с примерной неустрашимостью бросился со штыками на неприятеля, подавая личной храбростью пример подчиненным, и в одну минуту неприятель был согнан с батарей, и дерзость его столько наказана штыками русских, что гора сия и была усеяна трупами неприятеля, а остальные спасались бегством…»

Кто же он такой, этот храбрый полковник?

Под началом Суворова

Бельский дворянин Дмитрий Ильич Пышницкий родился 6 ноября 1764 года и с одиннадцати лет стал служить сержантом в Апшеронском пехотном полку, пройдя с ним за четверть века через несколько войн и походов.

Воевал в Польше, где после раздела ее территории между европейскими государствами полк был оставлен Екатериной II для поддержания порядка и из боязни усиления австрийского влияния. Был ранен. Получил должность батальонного адъютанта и первый офицерский чин, став прапорщиком, а в первый день 1786 года был произведен в поручики.

Новые чины и звания ему давали исключительно за заслуги в боях. В 1788–1791 годах Дмитрий Пышницкий участвовал в войне с турками под командованием Суворова. 5 августа 1788 года у Табора наши посты подверглись нападению 7000 татар, и из Табора был выслан гренадерский батальон, в рядах которого находился Пышницкий. Отбив неприятеля и, преследуя его, батальон посеял панику среди турок. За этот бой молодой офицер получил монаршее благоволение (т.е. благодарность). В следующем году он отличился в бою при Бырладе во время атаки 10000 турок на небольшое каре русских, за что был произведен в капитаны. В апреле того же года участвовал у Галаца в трехчасовой штыковой атаке турецкой батареи и снова был ранен.

Вскоре ему пришлось вернуться вместе с Апшеронским полком в Польшу, где в 1792 и 1794 годах он под началом Суворова отважно воевал против повстанцев Тадеуша Костюшко и получил майорское звание.

В 1799 году он в последний раз участвовал в боевых действиях вместе с великим Суворовым — в его Итальянском походе против наполеоновских войск — в составе Низовского пехотного полка в корпусе генерала Розенберга. Майор Пышницкий был в боях при Леко, Мурени, форте Серравале, с 15 по 28 июня держал цепь аванпостов y перевала СенБернар. 17 июля он получил производство в подполковники и участвовал в сражении при Нови. Выступив в составе дивизии генерала Повало-Швейковского в Швейцарию, Пышницкий участвовал в атаке перевала Сен-*Готард, где его полку пришлось взбираться на отвесные кручи. Именно этот эпизод запечатлен на знаменитой картине Сурикова «Переход Суворова через Альпы».

Ему неизвестно слово «трус»

По возвращении в Россию опытный и заслуженный офицер Дмитрий Пышницкий был назначен в январе 1800 года командиром Низовского мушкетерского полка, а в октябре того же года пожалован в полковники. В кампании против Наполеона в 1806–1807 годах его полк, находясь в корпусе Беннигсена, стоял в Галиции, а затем в Пруссии, был в резерве в сражениях при Пултуске, Гейльсберге и Фридланде.

Самый значимый период военной службы Пышницкого начался в сентябре 1806 года, когда по поручению военного министра он сформировал в Ржеве, Зубцове и Волоколамске Кременчугский мушкетерский полк и стал его шефом. Боевое крещение полк получил в войне 1808–1809 годов со шведами в Финляндии. Пышницкий участвовал с ним во взятии городов Ловизы, Борго, Гельсингфорса и за отличие в этих боях был награжден Золотой шпагой с надписью «За храбрость». После взятия Свеаборга Пышницкий со своим полком отплыл на захваченных у шведов гребных судах в порт Або, забирая по пути лоцманов и обезоруживая жителей на островах. Шведы атаковали русскую флотилию между островами Рунсало и Хирвисало. Основной их удар пришелся на наш левый фланг, которым командовал Пышницкий. Бой длился весь день, и ночью шведы отступили. В августе наш земляк командовал Кременчугским полком в морском сражении у Зунсало, где, несмотря на двойной перевес сил у шведов, держался весь день, хотя в нашей флотилии, расстрелявшей все заряды, из 24 судов неповрежденными осталось только пять. Затем он высадился с полком на Аландские острова, откуда двинулся в Улеаборг, а по заключении мира вернулся в Россию.

Вечером ранен, утром в строю

К началу Отечественной войны 1812 года Кременчугский пехотный полк входил в составе 1-й бригады 4-й пехотной дивизии принца Евгения Вюртембергского во 2-й пехотный корпус 1-й Западной армии Барклая де Толли. Отступая вместе с армией от западной границы, полк участвовал в Смоленском сражении, где Пышницкий получил контузию в живот картечью, но остался в строю.

В генеральном Бородинском сражении Дмитрий Ильич командовал бригадой из Кременчугского и Минского полков и лично повел кременчугцев в штыковую атаку на поляков Понятовского, штурмовавших Утицкий редут, о чем было рассказано выше.

В Тарутинском сражении Пышницкий получил во временное командование 4-ю пехотную дивизию, но так блестяще ею управлял, что был произведен в генерал-майоры и возглавил эту дивизию на постоянной основе.

3 июня 1813 года, уже находясь со своей дивизией в Заграничном походе русской армии, он был удостоен ордена Св. Георгия 3го класса (№ 301) «в награду за отличную храбрость и мужество, оказанные в сражении против французских войск 4–6 ноября 1812 года под Красным».

В Заграничном походе Пышницкий участвовал почти во всех главных сражениях с французами, находясь на переднем крае. 2 мая 1813 года под Люценом, занимая деревню Эйсдорф, во время атаки он был ранен пулей в правую руку и два раза контужен. Еще не оправившись от ран, Дмитрий Ильич вел 4ю дивизию в сражение при Бауцене, а затем участвовал в целом ряде ожесточенных арьергардных боев.

В сражении при Рейхенбахе 22 мая генерал Пышницкий был ранен пулей в ногу, удостоился за этот бой Золотой шпаги с надписью «За храбрость» с алмазами и прусского ордена Красного Орла 2-й степени.

Затем его дивизия участвовала в боях при Петерсвальде, Кенигштейне (где отбила мощную атаку французских колонн) и Пирне. Под Кульмом он упорно оборонял с двумя полками деревню Кричвиц, пока русская гвардия не прошла Гисгюбельскую теснину. В первый день «битвы народов» под Лейпцигом в октябре 1813 года 4я пехотная дивизия понесла столь большие потери, что в некоторых полках осталось не более 100 человек, а командир дивизии генерал Пышницкий был вновь ранен.

После Лейпцигского сражения дивизия преследовала отступавших французов и вступила на территорию Франции, где сражалась у Жуанвиля, Ножана, Бар-сюр-Об. 4 марта 1814 года она участвовала во взятии Труа, и за этот бой генерал Пышницкий получил алмазные знаки к ордену Св. Анны 1-й степени и австрийский орден Леопольда.

На штурм французской столицы

Кульминацией его боевого пути стало взятие Парижа 30 марта 1814 года. Здесь при атаке Бельвильских высот Пышницкий со своей дивизией первым ворвался на гору Пресен-Жерве, захватил 17 орудий, и уже по его следам двинулись остальные войска. За отличие в штурме французской столицы он стал генерал-*лейтенантом.

Полученные раны не позволяли ему в полной мере выполнять обязанности командира дивизии, и после окончания военных действий Пышницкий был определен состоять по армии с освобождением от занимаемой должности, но окончательно уволился с воинской службы с мундиром и пенсией только в декабре 1833 года, прослужив Отечеству почти 60 лет.

В последние годы жизни он проживал в своем имении под городом Белым. Известно, что Дмитрий Ильич деятельно помогал беднякам и в 1840 году был назначен председателем Комитета общества о погорелых в Белом. Он скончался 17 октября 1844 года, за три недели до своего 80-летия. Несмотря на все военные, политические и социальные перипетии, сохранилось место его захоронения в селе Спасском.
Портрет генерала Пышницкого находится в Военной галерее Зимнего дворца. Он серьезно отличается от других работ Джорджа Доу. Дело в том, что это был последний портрет в жизни британского художника, и работу заканчивал другой английский живописец — Томас Райт. Возможно, из-за этого произошла путаница с орденами. Вверху с левой стороны груди изображена звезда ордена Св. Александра Невского, но у Пышницкого такой награды не было. Живописцы перепутали ее со звездой ордена Св. Анны 1-й степени, носившейся на правой стороне груди.

Историй новых ждём мы, о воинах великих времён прошедших.

продолжу выставлять более высокие чины , а то до этого была у меня целая группа генерал маеров Пётр Иванович Балабин (1776—1856) — генерал-лейтенант. 1Родился 21 апреля 1776 года в семье управлявшего Полтавской провиантской комиссией генерал-майора Ивана Тимофеевича Балабина.

В детстве был зачислен в списки гвардии. Образование получил в Англии.
С детства был записан сержантом в гвардию. В действительную службу вступил 1 января 1794 армейским капитаном в Черноморский корабельный флот, возвратившись из-за границы. 2 июня 1795 переименован «во флота лейтенанты» и принял участие в экспедициях Черноморского флота в Средиземном море в 1794-1800. В 1797-1798 был адъютантом адмирала Ф.Ф. Ушакова. В 1798 принял участие в знаменитой Архипелагской экспедиции на корабле «Павел». В следующем году участвовал в десанте в Неаполь и прошел с ним сухим путем до Рима, участвовал в капитуляции Рима англичанам – союзникам России.Представлялся к награждению Г4 и В4, но из-за опалы Ушакова наград не получил. В 1801 перешёл на Балтийский гребной флот. В 1802 зачислен с чином поручика в Кавалергардский полк и назначен адъютантом генерала Ф.П. Уварова. В составе полка принял участие в Аустерлицкой битве в 1805. Отличился в кампании 1807 г. с французами (Гейльсберг, Фридланд) и в войне со шведами 1808-09. 1 В 1801 году был переведен в Балтийский гребной флот с определением в существовавший тогда Морской комитет для составления под руководством вице-адмирала Шишкова морских журналов.

В сентябре 1802 года возвращается в армию – поручик кавалергардского полка.

19 ноября 1805 года вместе со своим полком прибыл под Аустерлиц.

20 ноября 1805 года за ратные подвиги награжден орденом Св. Владимира 4-й степени.

18 сентября 1806 года присвоено звание полковника.

В 1807 году участвовал в военной кампании против корпуса маршала Нея 24, 25 и 26 мая между Гутштатом и р. Пассаргою, в сражении 29 мая под Гейльсбергом и в Фридландской битве 2 июня. В награду за проявленное при этом «отличное мужество» получил: золотое оружие, орден Св. Георгия 4-й степени и прусский орден «За заслуги».

В 1808 году участвовал в войне против Швеции в Финляндии. Участвовал в штурме города Тавастгуса и крепости Свартгольма.

1 октября 1808 года получил звание флигель-адъютанта. В кампаниях 1812–1815 годов на долю Балабина выпала обширная деятельность по выполнению самых разнообразных поручений; вместе с тем он находился во многих делах с неприятелем, в том числе в сражениях при Экау, Бауцене, Дрездене, Теплице и др.

Участвовал в Отечественной войне 1812 года.

15 сентября 1813 года получил звание генерал-майора.

7 января 1818 года вышел в отставку по состоянию здоровья.

16 ноября 1826 года вернулся на военную службу – назначен начальником 1-го округа особого корпуса жандармов.

В 1827 году награжден орденом Св. Анны 1-й степени.

10 февраля 1832 года снова был уволен в отставку по состоянию здоровья в звании генерал-лейтенанта.

9 октября 1855 года умер в Санкт-Петербурге.

Добавлено спустя 34 секунды:
Генерал-майор, 36 лет (в 1814 г.)
Из дворян.

Из сержантов гвардии выпущен в армию капитаном 1794 г., 1 января; в Черноморском корабельном флоте с 1794 г., 1 января; из капитанов армии переименован флота в лейтенанты 1795 г., 2 июня; переведен в Кавалергардский полк поручиком 1802 г., 4 сентября; произведен: в штабс-ротмистры 1802 г., 17 сентября, во флигель-адъютанты при Е. И. Величестве с 1808 г., 1 октября, в ротмистры 1803 г., 18 июня, в полковники 1806 г., 18 сентября, в генерал-майоры 1813 г., 15 сентября, в свите Е. И. Величества.

В походах был: в Черноморском корабельном флоте, под начальством вице-адмирала Ушакова, в 1794 г., с 11 мая по 15 октября, на Черном море, на корабле «Рождество Христово», для упражнения; в 1795 г., с 12 июля по 1 октября, плавал на корабле «Богоявление Господне» по тому же морю и с той же целью; в 1796 г., с 12 июля по 22 октября, был в крейсерстве на корабле «Владимир» там же; в 1797 г., с 10 апреля по 22 сентября, плавал по тому же морю на корабле «Павел», для практических упражнений, с исправлением должности адъютанта при вице-адмирале Ушакове, в 1798 г, на том же корабле и в той же должности ходил 5 мая, с флотом, в Константинополь для соединения с оттоманскою эскадрою, ради совместного действия в Средиземном в море против французов, в 1799 г, 24 июля, был в Мессине и Палермо, где, соединясь с российскою эскадрою, под начальством вице-адмирала Карцева, был в Неаполе, 19 сентября, был в Риме, по сдаче Рима на капитуляцию англичанам, отправился на флоте в Мессину, в 1800 г. 1 января, флот, оставя Мессину, пошел в Корфу, 16 — награжден орденом ев Анны 3 кл. 16 июля, отправился флот из Корфу в Константинополь, 23 октября, в Ахтиарский порт, 28 декабря флот вошел в гавань и разоружился. В 1801 г., переведен из Черноморского корабельного в Балтийский гребной флот и назначен в Морской комитет для сочинения морских журналов, под начальство вице-адмирала Шишкова. В 1802 г, 4 сентября, переведен в Кавалергардский полк поручиком и 28 — назначен исправлять должность полкового адъютанта, в 1805 г., 10 августа был назначен в Волынскую армию генерал-адъютанта Уварова, для исправления при нем адъютантской должности, в этой должности находился во все время похода, а также и во время сражения 20 ноября, при Аустерлице, за особую храбрость и точное исполнение всех поручений награжден в орденом ев Владимира 4 ст. с бантом, в 1806 г, произведен в полковники; в 1807 г., назначен быть при генерал-адъютанте Уварове, командовавшем кавалериею в действующей армии, под начальством генерала от кавалерии барона Беннигсена, и находился в сражениях с французами 24 мая, при Лингенау, 25 — при переправе французов через р. Пассаргу, 26 — при Вольфсдорфе, 29 — под Гейльсбергом и 2 июня — при Фридланде, за все эти сражения награжден золотою шпагою, с надписью «за храбрость», и орденами св. Георгия 4 кл. и прусским «За военные заслуги», в 1808 г, в феврале, назначен быть при том же генерал-адъютанте Уварове, отправленном в Финляндию против шведских войск, и находился при занятии г. Тавастгуса и взятии на капитуляцию кр. Швартгольма, 14 августа, был отправлен лично Государем Императором в Париж с депешами к французскому императору Наполеону, куда прибыл 29; на другой день быль ему представлен, а 1 сентября, имел аудиенцию в Сен-Клу; 7 сентября, отправился обратно к Государю Императору и, встретив Его Величество в Веймаре, получил повеление остаться при Государе, во все время пребывания Его Величества в Эрфурте находился при Его Особе; 2 октября, был отправлен из Веймара в С.-Петербург с депешами к Их Императорским Величествам Государыням Императрицам; 1 октября, назначен флигель-адъютантом к Е. И. Величеству в 1809 и 1810 и состоял при Государе Императоре; в 1812 г, 27 февраля, назначена дежурным штаб-офицером в при обсервационном корпусе, которому повелено было собраться на Польской границе, в Гродненской губернии, и коего главная квартира назначена была в г. Пружанах; 13 июня, назначен к и. д. военного губернатора в Риге, генерал-лейтенанту Эссену 1, для исполнения его поручений, у которого и был во всю бытность его военным губернатором, в августе отправился с английским контр-адмиралом Мартисом, находившимся в Риге, с эскадрою, к коей присоединены были российские суда, к Данцигу, для бомбардирования его с моря, 19 сентября, участвовал в сражении с французами у д. Экау и при занятии г. Митавы; 22 ноября, был назначен в Ригу состоять при военном губернаторе генерал-адъютанте маркиз Паулуччи; 7 декабря, послан был с письменными и словесными донесениями к генерал фельдмаршалу князю Голенищеву-Кутузову в Вильну, а 17 — возвратился опять к маркизу Паулуччи, который находился тогда с войсками уже в Мемеле; 31 декабря, остался при особе Е. И. Величества, для исправления флигель-адъютантской должности, в 1813 г, мая 8 и 9, был под Бауценом, при особе Е. И. Величества, 11 — во время предпринятого нашею армиею отступления послан был Государем навстречу войскам нашим, шедшим разными колоннами от границ Российских для соединения с большою действующею армиею, с таким поручением, чтобы уберечь их от нападения очень сильного неприятеля и дать им новое направление; исполнив сие поручение в точности, возвратился к Его Величеству в г. Швейдниц 16 мая; 15 августа, во время сражения под Дрезденом, был при особе Его Величества, 18 находился в сражении под Кульмом, при совершенном истреблении французского корпуса, под командою маршала Вандама который был взят в плен, 15 сентября, произведен в генерал-майоры; 26 отравился в кр. Глогау на Одере, занятую сильным французским гарнизоном, состоять дежурным при начальнике корпуса, блокирующего эту крепость, генерал-лейтенанте Розене, при блокаде крепости Глогау был до взятии ее на капитуляцию — 17 апреля 1814 года.

Женат, имеет детей сыновей — Ивана и Виктора и дочь Елизавету.

Высочайшим приказом 4 июня 1815 г уволен от службы.

Кто следующий?

Алексе́й Никола́евич Бахме́тев (Бахметьев 3-й; 1774—1841) — русский генерал от инфантерии. 2ой портрет его первой жены 1 Из дворянского рода татарского происхождения Пензенской губернии. Окончил благородный пансион при Московском университете.

Записан 10 сентября 1777 года унтер-офицером в лейб-гвардии Преображенский полк. 1 января 1790 года был переведён в лейб-гвардии Измайловский полк прапорщиком и принял участие в войне со Швецией.
22 ноября 1798 г. был уже полковником, а 31 мая 1800 г. произведен в генерал-майоры с назначением шефом сибирского гренадерского полка; во главе последнего выступил в поход 1805 г. в Италию, откуда, по изменившимся после Аустерлица обстоятельствам, был переведен в состав войск Михельсона, сосредоточенных на турецкой границе. В начале 1807 г., движением русской армии из Бухареста к Журже открылись военные действия; Бахметев принял в них широкое участие и получил ряд наград за отличие в сражениях под Журжею и Обилешти 1807 г., за действия 1809 г. в отряде атамана Платова, в окрестностях Браилова и Гирсова, за блокаду и взятие последнего, за сражение при Рассевате, за осаду Силистрии и, наконец, за сражение под Татарицею, где Бахметев был ранен картечью в левый бок. За последнее дело он получил орден св. Георгия 3-го класса. В 1810 г. Бахметев стоит уже во главе отдельного отряда в корпусе генерала Раевского; участвуя в обложении и взятии Силистрии и в действиях под Шумлою, он завершил свою боевую службу против турок на Рущукском приступе, где командовал резервом колонны Уварова. Раненый в этом деле двумя пулями в ноги, Бахметев покинул армию. В Отечественную войну, во главе 23 пехотной дивизии, он снова выступает на боевом поприще и вместе с прочими войсками 4 корпуса графа Остермана участвует в Островенском сражении, а вслед за тем, 26 августа в Бородинской битве; здесь, во время канонады, французское ядро оторвало ему правую ногу и принудило Бахметева навсегда оставить строй. Награжденный за Бородино чином генерала-лейтенанта, он 28 августа 1814 г. был назначен подольским военным губернатором, с управлением гражданскою частью, а через два года, сохраняя эту должность, определен полномочным наместником бессарабской области. Оставаясь в этой должности до 1820 г., Бахметев много потрудился над упорядочением управления в этом недавно присоединенном к России крае. По его распоряжению была произведена новая перепись населения, введено новое административное разделение области на 8 уездов, упорядочено дело размежевания земель и определено юридическое положение немецких колонистов, болгар и цыган. Покровительствуя иноземной колонизации обширных пустынных пространств в Бессарабии, Бахметев способствовал образованию целого ряда новых колоний. Для поднятия торговли в крае был открыт в 1818 г. порт в Измаиле. Наконец, заботясь о распространении просвещения среди бессарабских молдаван, Бахметев охотно пошел на встречу начинаниям Библейского общества, открывшего в 1817 г. свое отделение в Кишиневе; вице-президентом этого отделения был единогласно избран Бахметев. В 1818 г. Император Александр посетил Каменец-Подольск и, одобрив все начинания Бахметева, пожаловал его милостивым рескриптом и орденом св. Александра Невского. 12 декабря 1823 г. Бахметев был произведен в генералы от инфантерии; 30 августа 1825 г. назначен генерал-губернатором нижегородским, казанским, симбирским и пензенским, а 5 декабря 1828 г. уволен от управления помянутыми губерниями и назначен членом Государственного совета. Кроме георгиевского креста 3-го класса, Бахметев был кавалером орденов: св. Александра Невского, св. Владимира 2 степ.; св. Анны 1-й степ., с бриллиантовыми украшениями и имел золотую с бриллиантами шпагу, с надписью "за храбрость". По словам современника, Бахметев был «высокого роста и в молодости красавец; образованный, приветливый, кроткий и веселого нрава; в боях являлся он распорядителем хладнокровным». До раны под Бородиным «всегда одет был щеголем», в последние годы жизни, на костыле, постоянно «мучим был телесными страданиями». 2С 1817 года вице-президент Библейского общества в Кишинёве; в 1818—1820 годах член массонской ложи «Озириса звезды пламенистой» в Каменец-Подольске. В первом браке с Викторией Станиславовной (разведённой женой действительного камергера графа Антуана Луи Октава Шуазёль-Гуфье), дочерью польского магната Станислава Потоцкого и Жозефины Мнишек, — дочь Варвара, жена Валериана Григорьевича Столыпина.

Во втором браке с княжной Натальей Готфридовной Четвертинской — сын, граф Николай Протасов-Бахметев, генерал от кавалерии.

Добавлено спустя 4 минуты 49 секунд:
у него был старший брат не такой известный и без портрета увы Николай Николаевич Бахметев (1772—1831) — российский командир эпохи наполеоновских войн, генерал-майор. 3Из дворян Курской губернии. Вступил сержантом в Преображенский лейб-гвардии полк в 1789 году. Участвовал в боях со шведами, за что получил чин прапорщика в 1790 году. В 1797 году произведён в полковники.

В генерал-майоры произведён 30 мая 1798 года с назначением шефом Рыльского мушкетерского полка. Оренбургским военным губернатором назначен 30 сентября 1798 года (был им до 14 июля 1803 года). 14 декабря 1803 года уволен в отставку, 20 мая 1811 года вновь принят на службу и 28 августа того же года назначен смоленским военным губернатором.

23 марта 1812 года назначен начальником сводно-гренадерской дивизии 1-й Западной армии. Начальником 11-й пехотной дивизии в 4-м пехотном корпусе назначен 22 апреля 1812 года. Сражался при Островне, Смоленске и Бородине, где был тяжело ранен в ногу. После излечения перешёл на гражданскую службу. Уволен в отставку 24 апреля 1813 года.

Добавлено спустя 25 секунд:
Награждён также рос. орденами Св. Анны 1-й ст. с алмазами, Св. Владимира 3-й ст., Св. Иоанна Иерусалимского.

Продолжай, Алекс.

Алекса́ндр Алекса́ндрович Баши́лов (1777 – 1849), генерал-майор, тайный советник. 1 Михаил Лермонтов
стихотворение
«Башилову»

Вы старшина собранья верно,
Так я прошу вас объявить,
Могу ль я здесь нелицемерно
В глаза всем правду говорить?
Авось, авось займет нас делом
Иль хоть забавит новый год,
Когда один в собраньи целом
Ему на встречу не солжет;
Итак я вас не поздравляю;
Что год сей даст вам - знает бог.
Зато минувший, уверяю,
Отмстил за вас как только мог!
Стихотворение было написано в 1831 году к новогоднему балу в московском Благородном собрании. Обращено к Александру Башилову, сенатору и тайному советнику, который в 1831 году был директором Комиссии строений в Москве. 2 — тайный советник, сенатор, автобиограф; род. в г. Глухове 31 августа 1777 г., ум. в Москве 31 декабря 1847 г. Отец его, Александр Феодорович в 70-х годах прошлого столетия, служа в малороссийской коллегии, занимал должность начальника колоний, затем, в 1780 г. состоял директором экономии в курском наместничестве, 16 сентября 1781 г. назначен был поручиком правителя киевского наместничества, 1 августа 1783 г. пожалован в статские, а 2 сентября 1793 г. — в действительные статские советники, 20 октября 1793 г. назначен обер-прокурором 3-го департамента Сената, 19 декабря 1796 г. пожалован в тайные советники и назначен к присутствованию в Сенате, в департаменте тяжебных дел, а 7 октября следующего года был уволен от всех дел. — Александр Александрович 15 лет от роду поступил в пажеский корпус, где вскоре выделился из среды товарищей и был определен ко Двору. Здесь, состоя личным пажом Императрицы Екатерины и затем любимым камер-пажом приемника ее, Павла Петровича, Башилов оставался до 1798 г., когда, в день рождения великого князя Михаила Павловича, был определен поручиком в л.-гв. преображенский полк и пожалован званием флигель-адъютанта Его Величества. В августе 1799 г. он был командирован с секретными и весьма важными депешами в Вену, к нашему посланнику А. К. Разумовскому, оттуда ему было поручено проехать в Италию для сообщения Суворову пожалованного Императором титула князя Италийского и для передачи сардинскому королю кредитива на сумму 300000 рублей. На возвратном пути Разумовский доверил Башилову доставление в Россию присланных из Мальты мощей Св. Иоанна Иерусалимского. Прибыв с ними в Гатчину в октябре того же года, Башилов получил из собственных рук государя алмазный крест ордена св. Иоанна Иерусалимского. В январе 1801 г., уже в чине полковника, Башилов, в звании кавалера посольства С. A. Колычева, выехал в Париж, откуда, несколько месяцев спустя, вернулся с дипломатическими депешами в Петербург и вскоре за тем перешел на службу в строевые войска, вступив в феврале 1802 г. в ряды Навагинского мушкетерского полка. По домашним обстоятельствам, Башилов в ноябре 1803 г. был уволен в отставку, но через три года снова определен на службу и назначен командиром тамбовского пехотного полка, с которым участвовал в походах против французов 1807 г. и 1809 г. В июне 1809 г. он получил начальство над бригадою 18-й пехотной дивизии, 14-го июня 1810 г. произведен в генерал-майоры; в том же году, за участие во многих сражениях и за отличие в битве под Шумлою, награжден орденом св. Анны 1 ст. В числе знаков отличия за воинские подвиги Башилов имел также орден св. Георгия 4 ст., полученный им за участие во многих делах против французов в Отечественной войне 1812 г. 2-го мая 1813 г., по расстроенному здоровью, он снова оставил службу и оставался в отставке до 1825 г., когда в апреле, с переименованием в чин действительного статского советника, был перечислен в распоряжение московского военного губернатора, а с началом турецкой войны 1828 г. определен на должность начальника подвижного магазина 2-й армии. Последним назначением Башилова было зачисление его 1-го января 1830 г. в Сенат, с одновременным производством в чин тайного советника; кроме того, временно, с апреля 1831 г. по март 1832 г., он состоял в должности директора комиссии строений в Москве. Незадолго до своей кончины Башилов составил обширные автобиографические записки (на 40 листах), рукопись которых хранилась сначала в древнехранилище М. П. Погодина, а затем поступила в Императорскую Публичную библиотеку; некоторые отрывки из нее, "Записки о временах Екатерины II и Павла І", были напечатаны в альманахе, изданном М. П. Погодиным: "На новый год читателям Москвитянина" Женат на Варваре Яковлевне, у них дети сыновья Александр и Михаил и ... Отец поэта Александра Александровича Башилова (1807 – 1854).

[size=85][color=green]Добавлено спустя 2 минуты 59 секунд:[/color][/size]
его записки smile_08 МОЛОДОСТЬ А. А. БАШИЛОВА.

(Записки о временах Екатерины II и Павла I.)



Александр Александрович Башилов (умерший в Москве в сороковых годах сенатором) был пажем при императрице Екатерине II и затем камер-пажем и одним из довереннейших флигель-адьютантов императора Павла I; таким образом он мог видеть вблизи русскую придворную жизнь конца прошлаго века (с 1793 по 1800 год). В воспоминаниях своих об этом времени (не смотря на то, что они записаны лишь в 1841 г.), Башилов набросал чрезвычайно живую картину того переворота, который произвело в жизни русскаго двора и общества возшествие на престол Павла I. Кроме того, Башилов был не только современником, но отчасти и свидетелем революционных войн, и посетил Париж в составе перваго русскаго посольства, отправленнаго в республиканскую Францию. Впечатления русскаго придворнаго Павловских времен в столице Французской республики, уже пережившей террор и директорию, и его суждение по этому поводу в высшей степени любопытны и характеристичны. Простота и порою наивность разсказов Башилова не позволяют сомневаться в его правдивости. Читатель, знакомый с напечатанными недавно записками графа Е. Ф. Комаровскаго и Н. А. Саблукова, а также с воспоминаниями Н. О. Кутлубицкаго, найдет в мемуарах Башилова много сходнаго с разсказами упомянутых лиц, подобно тому как есть много общаго и в личном характере этих „случайных людей" Павловской эпохи.

Рукопись записок Башилова (на 40 листах, формата в лист, в картонном переплете) хранится в Императорской публичной библиотеке, куда она поступила из древлехранилища М. II. Погодина. По всей вероятности, эта рукопись есть лишь копия с по-


193

длинника, но содержит в себе некоторыя поправки карандашем, сделанныя рукою автора; не смотря однако на это последнее обстоятельство, в тексте записок есть несомненныя неисправности и даже, кое-где пропуски; тем не менее он печатается здесь так, как найден в рукописи, без всяких изменений и сокращений. Некоторые отрывки из этих записок были уже напечатаны в альманахе, изданном М. П. Погодиным: На новый год читателям Москвитянина. М. 1850 (в 12-го д. л.)

Л. Майков.



Эпоха 1-е моей жизни - в царствование великой Екатерины II.

Странно покажется, что человек, не занимавшейся никогда никакими сочинениями, никакими повестями, вздумал изложить свое житье-бытье, службу, вояжи, и когда же? на 65-м году своей жизни! Если я ныне, хотя весьма поздно и с ослабшею памятью решился это сделать, так это потому, что имея детей, я желал им объяснить, сколько поприще дворянина иногда усладительно, и сколько иногда оное сопряжено с неудовольствием. Чего в жизни и в свете не случится от неразмышления, от строптивости, от горячности, от самонадеянности и даже от самолюбия, а для того как весело разсказать своим близким сердцу не повесть, а былое — и хорошее, и худое, и даже полезное! Читая эти строки, познается человек как по его способностям так и по его характеру. Это может послужить иногда примером, может удержать даже от самонадеянности, может послужить уроком, ибо — век живи, век учись; век прожить - не поле перейдти. Ежели друзья, мои, пожелали бы прочесть прохождение мое, они бы увидели, что поприще мое я прошел в царствование Екатерины Великой, Павла I, моего благодетеля, Александра I Благословеннаго и ныне благополучно царствующаго Николая Павловича. Сколько предметов представляется суждению: черты государей, правление того царствования, одним словом — все, что может относиться к судьбе и службе моей. Может быть, в этих записках идеи часто разбросаны, часто предметы повторяются: в этом должно извинить. Систематически сводить всего не возможно и не нужно, потому что эти записки не подлежат


194

печати, а только они писаны для детей моих и для друзей, которые умеют меня ценить, и которым похождения мои не известны, и которые могут сказать: „Много прошел и много видел!"

Я родился в 1777 году августа 31-го дня, в городе Глухове, и восприемник мой был Григорий Васильевич Туманский, а восприемница бригадирша Фрейголъд. Отец мой был тогда главным начальником колоний, а потом вице-губернатором в Киеве, наконец обер-прокурором 3-го департамента сената и в последствин сенатором и кавалером святаго равноапостольнаго князя Владимира 3-й степени. Его звали Александр Федорович, и он был женат на Христине Лаврентьевне Нейдгардт, и нас было довольное число детей. Мы жили в городе Киеве, в Печерской лавре, в казенном доме, и воспитатель мой был Лейпцигский уроженец Шауфус, в последствии действительный статский советник и губернатор. Закону Божьему учил нас известный проповедник Ленанда. Не могу похвастать ученостью, а могу похвалиться тем, что я был мальчик резвый и большой шалун. Много раз за леность и шалости был я привязываем к ломберному столу за ногу и должен был читать Библию; часто я обедывал с деревянною уткою и с хлебом и водою. Наконец, родитель мой повез меня в Санкт-Петербург, где по ходатайству князя Александра Андреевича Безбородки был я принят в пажеский корпус, в царствование императрицы Екатерины II; тогда мне было 15 лет от роду.

Главный наш директор был полковник chevalier de Vilnеau, кавалер ордена св. Георгия 4-й степени за взятие Очакова, где он был ранен. Человек он был самый достойный, но слабый для детей, и от того у нас была воля, и мы заслужили от императрицы название: „enfants de tonnerre".

Когда я еще был в Киеве, помню очень приезд императрицы Екатерины. Нас ставили всех детей в шеренгу на балконе, и я помню, как она махала платком из великолепной кареты. В доме нашем жил князь Безбородко, который был большой приятель моему отцу, и в молодости своей, когда батюшка находился при фельдмаршале Румянцове, князь Безбородко был еще писцом, вместе с графом Завадовским. Что это были за люди после, вам разсказывать не нужно: дела этих людей всем известны.


195

Вот я определен в пажи в 1793 году, 10-го Июля, и сколько помню, то в то время, когда великолепный праздник давал князь Потемкин императрице в Таврическом дворце; праздник сей уподоблялся "Тысячи и одной ночи" *). Наконец, пятнадцати я стал дежурить во дворце. Виц-мундир наш был светло-зеленый, и каждая петлица была вышита золотом; камзол был красный, штаны зеленыя, вержет и букли напудренные; всегда в шелковых чулках и в башмаках с пряжками и красными каблуками — talons rouges, означающие высокое дворянство. В парадные же дни нам давали мундиры зеленые бархатные, по всем швам золотое шитье, и часто с большого пажа надевали на маленькаго, ушивали камзол, штаны; каждое платье тогда стоило 1000 рублей серебром. Платья эти были шиты Бог знает когда, и наконец, были так ветхи, что к свадьбе императора Александра Павловича нам сшили и новыя, по мерке каждаго, и выдавали с росписками.— и сохрани Боже замарать! Тогда денежнаго штрафа не было, а просто секли розгами, от чего, с всею шалостью, мы берегли наши мундиры.

Я имел счастие неоднократно прикладываться к руке Ея Величества, потому что она изволила знать моего родителя. Главный наш начальник был обер-гофмаршал князь Федор Сергеевич Барятинский, весьма ласковый и милый, обращение коего с нами было — драть нас за уши и величать щенками. Тогда пажи служили за столом тем лицам, которыя имели счастие быть приглашенными к столу Ея Величества; а вседневный стол не более было 12 персон, а в воскресенье персон 20 или 25; в этот день обедали фрейлины и равно дежурные камергеры и камер-юнкера и форшнейдер (или подаватель кушанья и paзpезыватель), также камергер. В воскресенье всегда кушал наследник престола Павел Петрович и великая княгиня Мария Федоровна, и потому обед был церемонный. Никто лучше пажей не служил — проворные и ловкие ребята, и награда состояла в том, что все конфекты был удел пажей; разборка их всегда происходила в роде штурма, и кто половчее, тот брал cyxия конфекты, которыя можно было положить в шляпу, а кто послабее, тому доставалось веренье: куда с ним деваться; и кто из пажей был посильнее, тот у малюток и варенье отбирал, а



*) Башилов ошибается:знаменитый Потемкинский праздник был дан 28-го апреля 1791 года.


196

слезы нe помогали; но меня Бог миловал: я не поддавался и был по пословице и сам с усам. Тарелки были серебряныя, а как императрица была уж в старых летах, то Боже сохрани — столкнуться тарелка с тарелкою, чтоб оне зазвенели; конец тот же—розги.

Всем известно, как старики и старухи безобразны, но императрицы лицо было так привлекательно, улыбка такая очаровательная, осанка такая важная, что вселяет любовь и такое уважение, какое мудрено видеть. Она любила великаго князя Александра Павловича до неизъяснимости, и в правду — было за что любить: кротость, красота, доброта, ласковость составляли черты прекраснаго его лица. Великий князь Константин Павлович был резвее, предприимчивее, похож был чрезвычайно на Павла Петровича, и следовательно, не красавец, но всегда был стройный молодец. Царское семейство состояло из сих двух великих князей и из великих княжен: Александры Павловны —портрета живой Александра I, Елены Павловны—также очаровательной, прекрасной, и Mapии Павловны—если не такой красавицы, но столько привлекательной, доброй, что на нее смотрели, как на ангела. Императрица когда летом жила в Царском селе, то все семейство царское жило с нею, а государь Павел Петрович жил с супругою в Павловском. Вид его был строгий, недовольный (и было чем). Он приезжал с почтеньем раз в неделю, в назначенные дни. Приезд его вселял почтение и страх, когда впрочем страх не имел никогда места при императрице; но для Павла Петровича все в струнку. Мы хотя и птенцы еще были, и нам политика не была известна, однакоже ожиданное прибытие заставляло нас держать, как ныне говорят, руки по швам. Должность пажей состояла еще—двери отворять; следовательно, мы были первые видимы, и вы можете судить, как мы оправлялись, оглядывались, боялись и цепенели.

Выход на гулянье императрицы было торжество для знатных, которые добивались благосклонности и взгляду. Для нас она казалась богинею, и лицо ея сияло как солнце. Тут, во время прогулки на лугу, игрывали в игры, почти военныя, de barre, и были две стороны войск, одна под командою Александра, другая — Константина; офицеры все были ребята славные, веселые, а именно: граф Чернышев, граф Элъмп и многие друтие; войско были великия княжны и амазонки—фрейлины. Императрица потешалась внуками и любовалась тою непринужденностью, какою все


197

пользовались, не смотря на царицу, обладательницу полушара земнаго. Тут брали в плен стариков, как-то: князя Несвицкаго, графа Строганова, Черткова, князя Барятинскаго. Они служили аманатами. Князь Платон Александрович Зубов также бегал, воевал, и его сотрудник был Cергей Лаврентьевич Львов. Припомнил я теперь, как пишу, какое было забавное происшествие, в котором я играл важную роль. Один прекрасный вечер, в Царском Селе, императрица во время прогулки шла медленно; за нею вся свита, а в конце кортежа пажи. Разставленныя копны с сеном представляли собою деревню, с тою только разницею, что луга Екатерины были эдем, целыя поля розовыя. Князь Зубов, подозвавши меня, сказал: „Возьмите генерала Львова и бросьте на копну". Повиноваться должно было, но как схватить Львова: генерал в ленте, старик, любимый царицею; ну — как осердится: беда, опять розги! Что же? Чтобы гулянье сделать веселее и царицу посмешить, князь Зубов осмелился взять клочек сенца и очень вежливо положил на плечо царице. Это был сигнал штурма; безначалие, и кто во что горазд — пошли разметывать копны, бросать на фрейлин и кавалеров, а нас стая пажей бросилась на Львова, повалила на копну, и ну — его заваливать стогом; он кричит, бранится, а князь Зубов с великими князьями ну — его тащить за ноги. Копны все разметали, императрица села на скамейку, смеялась. Тут досталось и другим — старухам штатс - дамам, камер-фрейлинам Протасовой и графине Ливен; но все шутили, бегали, не сердилась; за нами гонялся Cepгей Лаврентьевич, и наши вержеты растрепались, и мы Барятинскому также услужили: царица кивнула, мы забыли страх, и князь Барятинский был обсыпан сеном. Вот как иногда забавлялась обожаемая царица, которой трепетали другия державы, и которая раскидала Турок, Поляков и забросала их сеном, только пороховым.

Иногда, лучше сказать, весьма часто императрица любовалась великими княжнами, и оне в русском сарафане плясали по русски под две скрипки, на которой на одной играл старик капельмейстер Паскевич, полковничьяго ранга, в большом пудреном парике, в шитом кафтане, при шпаге; и secondo играл тоже какой-то 70-летний детина. Судите сами, с каким мы восторгом смотрели на умилительное лицо великой Екатерины, на ея радость, и наконец, на обнимание двух ангелов в сарафанах. Недостанет сил все описать, и памяти не станет, когда


198

вспомнишь, что это было в 1794 или 95 году, а ныне 1841; стало быть, тому назад 47 лет, немного но пол-века!

Однажды чуть было не вышла трагическая сцена. У императрицы была американская кошка; она была весьма сердита, и мы ея боялись до смерти; но она никогда не бросалась. Однажды, во время начала гулянья, великая княгиня Елизавета Алексевна изволила идти в комнаты императрицы, именно в ту, где в Царском Селе перламутровый пол. На окошке, сидела преспокойно американская кошка; как только завидела Елизавету Алексеевну, бросилась на шею, и ну — царапать; кошку на силу оторвали; кончилось более испугом, чем ранами, потому что она вцепилась в косынку, которая послужила защитою, и весьма важною. Кошку тотчас отправили в заточенье, и мы были очень рады, потому что от нея убежать невозможно, а мы боялись не столько за ноги, сколько за чулки, потому что дядька не поверил бы, чтоб во дворце кошка могла царапаться. Но ведь у двора первая штука — друг другу вредить, чтоб самому выслужиться!

Не, могу не разсказать еще один вечер в Царском Селе. Государыня, нагулявшись, всегда садилась играть в шахматы в четвером, а иногда в вист. Кавалеры все были дети по 80 лет, в это всегда было в биллиардной комнате. Великие князья, великия кпяжны играли всегда в фанты, а главныя коноводы были любезнейший из придворных граф Чернышев и любезно-дерзкий граф Эльмпт. Всегда бывало играли в муфти, „par ordre de moufti", и муфти всегда был Эльмпт. Он дурачился, обманывал, ловил, и фантов всегда набиралась целая шляпа. Фанты вынимала Анна Степановна Протасова, и достался фант „le docteur et le malade": больной был А, П. Нащокин, а лекарь — граф Эльмпт. Сняли белые чахлы с кресел, устлали биллиард, положили Нащокина, оборотили стул вместо подушки, повязали голову салфеткой, убрала тело чахлами белыми, и сделался халат. Повели перед царицею кругом биллиарда; все шли по два в ряд, а граф Эльмпт сзади шел. Привязали в петлице несколько пустых бутылок, длинные бумажные ярлыки, каминная кочерга коротенькая вместо клистирной трубки; положили Нащокина, и ну—ему ставить клистир. Государыня так хохотала, что почти до слез. Я думаю, каково было и Нащокину. Он сердился, вертелся, но повиновался, как тот вельможа в „Гоpе от ума", Пoтом опять фант: "ambassade turque"; камергер Олешев избран; он был очень тих, скромен, родня Суворову, и же-


199

лал так веселиться, как гному весело лезть на виселицу; но делать нечего: il fallait des plastrons. Ольмит главный церемониймейстер, а пажи всегда были его прислужники и все мигом достанут. Опять чахлы с кресел, сделали на Олешева чалму, нажгли пробку, намарали брови, сделали бороду черную, одели в чахлы и завешали шалей. Он морщился, просил пощады, но без этой процессии веселья бы не было. Шутка эта в последствии имела весьма неприятное окончание. Олешев, котораго государь Павел Петрович любил, бывши дежурным в Павловске, говорил об этой насмешке, и когда государь Павел Петрович взошел на престол, то граф Эльмпт выключен был из службы и отослан к отцу в Ригу.

В Царском Селе бывали спектакли, и тогда лучший поэт был для комедий г. Копьев. Императрица Екатерина любила поощрять все изделия. Из Тулы приезжали купцы и мастеровые и привозили с собою стальныя вещи. Императрица покупала их на несколько тысяч, и все знатные, глядя на cиe, обязаны были тоже делать, и потому и тогда разыгрывались безденежныя лотереи из стальных вещей, и таким образом у каждаго из живущих в Царском Селе, или приезжающих была какая-либо штучка стальная.

Зимою, когда императрица жила, в Зимнем дворце, выходы ея к обедне действительно были очаровательны, убранство было богатое, и в прическу на голове были втыканы несколько булавок с висячими бриллиантами, так называемыми грушками. Выход всегда был церемониальный: камер-юнкер, камергеры шли впереди, а после обедни государыня изволила проходить чрез большие апартаменты и кавалергардскую комнату. Тогда была кавалергардская рота из дворян, в которой царица была капитан, а князь Зубов—поручик, капрал—генерал-маиор Чулков. У кавалергардов, которые стояли на часах у дверей, был особый . список тем лицам, которым дозволялось входить за кавалергардов; в кавалергардской же комнате были генерал-поручики, тайные советники и множество генералов и бригадиров, которые не имели входа за кавалергардов, и следовательно, удостоивались только ; видеть императрицу во время ея шествия. Великолепие двора было удивительное; были кавалерские праздники, и тогда обеды бывали на троне, а кавалеры в орденских мантиях, и посуда была с теми звездами и лентами, какой был кавалерский праздник.


200

Так шла моя молодость приятно и беззаботно, всегда почти у двора; можно было натереться, наслушаться и научиться, и я выростал и развертывался, можно сказать, как душистый цветок. Сколько видел я знаменитых эпох в жизни моей у двора Екатерины! Не могу об одном вам не разсказать, потому что век Екатерины был действительно волшебный. После гибели и казни Людовика XVI брат его граф д'Артуа, в последствии бывший король Франции Карл X, скитался как эмигрант. Великая Екатерина дала ему убежище, и он несколько времени находился при великолепном ея дворе. Граф д'Артуа был принят со всею милостью царскою и почестями. Он жил в Морской, в доме генерала Василия Ивановича Левашева. Рота лейб-гренадерскаго полка содержала его караул. С графом д'Артуа находился тогда Арасский епископ, также эмигрант и умный человек. Двор графа д'Артуа был составлен из придворных, а именно гофмаршал был граф Сергей Петрович Румянцов, камер-пажем при принце был князь Александр Николаевич Голицын, ныне действительный тайный советник 1-го класса; из пажей было двое—я и Иван Федорович Буксгевден, бывший после шеф Архангельскаго полка и убитый под Бородиным. Граф д'Артуа обедал почти всякий день дома, и всегда в 4 часа, а по вечерам составлял общество императрицы. Наконец, ему следовало оставить Петербург; императрица и тут хотела показать, что граф д'Артуа не беден, и ему были присланы подарки, которыми он всех нас наградил, и мне достались часы с эмалью и таковою же цепочкою, с двумя печатками и ключиками, за которые теперь я дорого бы дал, чтоб на них взглянуть и вспомнить мою молодость.

Вскоре потом прибыло в Петербург турецкое посольство. Как бы приятно было теперь иметь тот церемониал, который был составлен для принятия посла! Как дневной журнал царствования Екатерины был бы теперь интересен! Но он покоится в архивах придворных, или не подвергся ли пламени. Какия великолепныя празднества! На площади перед дворцом выстроены были горы, на верху коих стоял целый бык жареный, и голова начинена была 500-ми рублями серебром. Горы состояли, так сказать, из полок, на которых уставлены были всякаго рода кушанья, в праздник этот именовался „быков рвать". По бокам была фонтаны с красным и белым вином, пивом и медом. Народу была бездна, в когда зачиналась или драка, или


201

большая давка, то лучший способ состоял унять тем, что пожарныя трубы действовали по лицам и головам. Добыча 500 рублей оставалась всегда в руках людей сильных, мясников. Великая Екатерина любовалась таковыми праздниками, и действительно, казалось, что все это одна семья.

Такие великолепные праздники и фейерверки были и во время свадьбы блаженной памяти Александра I, и тогда бывшая его невеста, Елизавета Алексеевна, очаровательна была красотою; и родная ея сестрица (ибо их приезжало тогда две с матушкой) была после королевой Шведскою,—который был свергнут с престола родным дядюшкой герцогом Зюдерманландским, котораго чернь в Петербурге называла Сидор Ермолаич.

Молодой король Шведский, о котором я выше говорил, был причиною горести императрицы Екатерины, потому что она желала, чтоб он женился на великой княжне Александре Павловне, и все предположения исчезли отказом. Смятение и жалость сему происшествию были видны на челе знатных придворных, но и мы, пажишки, крайне этим огорчились. Наконец наступило время женить и Константина Павловича. Приехала принцесса с тремя дочерьми, и тут я был назначен находиться при их дворе и прислуживал одной принцессе, которая и была Анна Федоровна. Вот как блистательно протекал мой век! Вот как я выростал и наконец достиг 19-ти лет. Я был счастлив в начальниках, и все придворные, от стараго до молодого, все были ко мне ласковы, и судьбе угодно было, чтоб я был дежурным в тот самый день, когда Россия лишилась мудрой Екатерины, и воцарился наследник престола государь Павел Петрович.

[size=85][color=green]Добавлено спустя 33 секунды:[/color][/size]
Эпоха II-я моей жизни — в царствование государя императора и благодетеля Павла Петровича.



В 1796 году, помню, что в ноябре, чуть ли не 6-го числа, в 3 часа, стали поговаривать, что императрица Екатерина не здорова, и что с вей сделался удар. Вы можете посудить о смятении всех и каждаго. Кто из видов сожалел, кто из боязни, а кто из любви; к сему последнему обстоятельству мы, невинныя твари, были причастны. Граф Николай Александрович Зубов поехал в Гатчину. Государь Павел Петрович прибыл около 9-го часа; а в 9 часов и 55 минут уже дух Екатерины парил


202

на небесах. Какая ужасная картина! Какая суматоха, и какия поделались у всех лица: у иного длинное в аршин, у иного сплюснутое в вершок, и перемена правления была такая загадка, после того что после царствования женщины стал царствовать государь хотя мудрый, но строгий. Виноватым и негодным лишь строгость страшна, а моя беззаботная головка ни о чем не заботилась.

Поглядите, сколько теперь людей, которые восхищаются военной славой Наполеона; самые им огорченные народы говорят: „C'était un grand homme!" И правда. Наполеон был также приверженец, как и все военные, к тактике Фридриха Великаго; но, постигая время, количество войска, их потребности, он переменил тактику и приспособил к человеку, которому нужна слава, но нужен и интерес. Все принадлежало солдату и даже генералу—чтоб его сделать еще храбрее, еще более предпримчивее. Его тактика состояла в том: „Tout est à vous!" Но в прежния времена тактика Фридриха Великаго состояла в одной лишь славе, в победах, не смотря на многия неудачи в течение войны целых семи лет. Итак, все удивлялись его тактике, все его сражения знали наизустъ; все удивлялись, как мог он с горстью воинов противостоять столько времени. Так было с императором Павлом Петровичем. Он любил Фридриха действия, желал ему возражать, но уж это было поздно. Тактика Русских была уже подобна тактике Наполеона. Он пришел, увидел и победил. Возьмите в соображение дела русских воинов при великой Екатерине. Потемкин с Турками не тоже ли самое? Пришел, увидел и победил. Так брал он штурмом крепости; препон не было; храбрость и скорость—вот был девиз русских воинов. Посмотрите на Суворова: еслиб он только брал starcke Position, то успел ли бы он в Рымнике? Нет, он пришел, увидел и победил. Горстью Русских он разбил тысячи несметныя Турок. В Польше как он воевал, брал ли крепкия позиции? Нет, он штыками делал чудеса; в Италиянскую кампанию он бил Французов как мух, "голова хвоста не дожидается", и скоростью всегда побеждал. А еслиб он вздумал подражать Австрийцам, то верно бы успехи его не были так быстры—не оттого чтобы Австрийцы не были воины, нет, генерал Край, Карачай следовали за Суворовым быстро: Александр Васильевич говаривал про генерала Меласа, который был иачальником Австрийцев: „Mélas—excellence et Craye


203

— excellent". Бонапарт, себе на уме, взяв тактику Фридриха с деяниями русских воинов, смешал все вместе, как колоду карт, и делал чудеса, которыя по справедливости приписать должно его решительности.

Государь Павел Петрович, как я выше сказал любил Фридриха и, по восшествии на. престол, принял в образец все его формы одежды и прочее. Оно худо отвечало тогдашним одеяниям Русских и, следовательно, было и странно, и смешно. Сделаю сравнение: например, прежде русский солдат был одет как ныне казак: куртка или, лучше сказать, сцензер, кушак, как у нынешних драгун, шаровары широкия—как суконныя так и летния, голова острижена в кружок, ружье легкое, штык большой, тесак, шапка-конфедератка, похожая на уланскую, легкая и даже красивая, но для парада каска, как у теперешних дворцовых гренадер, и никто не жаловался, чтоб она была тяжела, нет, потому что была красива и надевалась в парады. Одеяние наше в царствование Павла Петровича было: большой вержет торчащий, пудреный, букли большия, коса большая, штиблеты, шляпа трехугольная, тесак сзади, шпага в задней фолде. Такой костюм казался смешным; вдруг, такое переодевание после спокойнаго и щеголеватого наряда солдата не могло скоро uприучить и, напротив, отучило от зеркала; страшно было поглядеться. Но желанье царя было действительно приучить солдата к службе, к трудам, к военному искусству, к тактике, а не так, как Суворов—пришел и разбил. Это казалось поспешно, не по форме; а конец тот же: где дрова рубят, там щепки летят. Посмотрите: много ли надобно места для колонны? Она свернулась и двинулась, развернулась, сомкнулась и мигом переменила позицию, то есть, фрунт; кому приходило в голову, чтоб артиллерия была спрятана,—она за колонною, если одно слово: „раздвинься направо и налево", тут пушки вдруг все на виду, и вошла писать, а апельсины такие —не сладки, не Мессинские.

Обратимся к тому порядку, какой хотел ввести государь— чтоб караулы караулили, а не спали. Гарнизонная служба приучает солдата к трудам; главные и визитерные рунды были для того, чтоб солдат не дремал, а офицер караульный не ездил бы с караула на обед или бал, это бывало прежде, стадо быть—требовалось прекратить сей безпорядок. Сам царь подавал пример. Жизнь его была заведеные часы: все в одно время, в один час; воздержность непомерная; обед—чистая


204

невская водица и два, три блюда самыя простая и здоровыя. Стерляди, матлоты, труфели и прочия яства, на которыя глаза разбегутся, ему подносили их показать; он, бывало, посмотрит и часто мне изволил говорить: „Сам кушай". После говядины толстый мундшенк подносил тонкую рюмочку вина—кларета бургонскаго. Это не так, как ныне: иной выпьет три бутылки non mousseux или veuve Cliquot, и ни в одном глазе. Государь вставал рано и в 6 часов был одет, в четверть седьмого кушал чашку левантскаго кофе и сейчас садился за работу; после—к разводу, после—верхом по городу, после—обед; после обеда—в коляске или санях, но всегда на какой-либо предмет, в больницу или какое богоугодное заведение; в 6 часов вечера—cercle, в 9 часов—ужин, в 10 часов почивать. Труды, так расположенные, были систематически исполняемы, и стоило только вникнуть, и никогда в ответ не попадешь.

Я был год с небольшим камер-пажем, и что более—безсменным, ни разу не попался под гнев; какая-то планета меня хранила свыше, н нельзя не сказать, как это было. Я был пажем при Екатерине, про службу Гатчинскую понятия не имел, Павла Петровича страшился, но вдруг, бывши в день кончины Екатерины дежурным, я очутился быть и у тех дверей, где в кровати лежало тело мудрой владычицы. В декабре ведь не в июле; окошки были раскрыты, только занавески опущены: безпрестанные входы и иыходы—надобно было открыть двери; а в шелковых чулках это не забавно; пред этой комнатой сидели все красныя девушки и мамушки камердинеры, и горько плакали о своей благодетельнице. Вдруг отворяются двери, и государь с государынею пришли на поклон. Это было на другой день, в 9 часов утра. Bсе пали ниц. Государь, который на милости был неподражаем, изволил сказать: „Встаньте, я вас никогда не забуду, и все останется при вас". Мы, бывши еще в жизни впервые в такой оказии, видя других на коленях, стали также. Государь нам сказал: „Подите к обер-камергеру графу Шереметеву Николаю Петровичу". И вот я из пажей сделался вдруг при шпаге; кому была печаль, a мне радость. Я как-то имел счастие понравиться государю, и он изволилъ мне сказать, что я поеду при его свите в Москву; я прыгал так высоко от радости, как не прыгала в „Сильфиде," Тальони.

Дежуря безпрестанно и стоя за столом Павла Петровича,— действительно, лицо его было привлекательное, не страшное, и я,


205

забыв прежний мой страх, привык к его привычкам, не боялся ничего и тем успел счастием на всю мою жизнь. Итак, мы отправились в Москву. Я ехал в запасной карете, но никогда не мог поспеть, когда государю надобно было выйдти из кареты; опасаясь гневу, но более ;желая выслужиться и доказать мое усердие, я упросил графа Николая Александровича Зубова, тогда бывшаго шталмейстера и едущаго впереди в санях на лихой тpoйке, чтоб он меня взял с собою, и тогда я всегда успевал. Это послужило моему счастию. Усердие никогда не остается втуне у наших монархов. Дорогой было и весело, иногда и пасмурно. Странно было видеть офицеров по новой прусской форме, а солдат в Потемкинских костюмах, в конфедератках. Это государю не нравилось, а потому невсегда было и весело.

Наконец мы в Москве; остановились в Петровском дворце. Моя квартира была там, где в полуциркуле живет князь Урусов. До формальнаго въезда в Москву подъездный дворец Петровский был пребыванием царя. Тогда приготовлялся Кремль для коронации. Отделывался Слободской дворец, и всякий день государь с императрицей изволили ездить в Москву по утру в Кремль, а в вечеру—в Слободской. Моя милость—всегда у колеса верхом. Народ останавливал часто коляску; дорога была прескверная, в Лефортов даль ужасная,—от того постаменту доставалось, но молодость—чудо: ничего! По воскресеньям государь изволил ездить в церковь Василия Кесарийскаго на Тверской. Наконец, наступил день торжественнаго въезда. Обычаи те же, что и на всех коронациях, ибо церемониал не изменяется.

После коронования государь изволил переехать в Слободской дворец, из котораго мы и пустились вояжировать кругом света, а именно на Смоленск, Могилев, Вильну, Гродно, Митаву, Ригу и Санкт-Петербург. В пути бывает и хорошо, и дурно. Но ехать было весело, потому что с государем ехали великие князья Александр и Константин с их свитами. У всякаго была своя коляска. Государь ехал в коляске с генерал-адъютантом Нелидовым, и почти всегда Нелидов уступал место статс-секретарю, который дорогой докладывал дела. В нашей свите был князь Безбородко, граф Кушелев, граф Растопчин, граф Кутайсов, Нелединской, Обрезков, флигель-адъютанты—князь Григорий Сергеевич Голицын и Павел Васильевич Кутузов


206

(ныне граф), камер-пажи—ваш покорный слуга и граф Сиверс, да начальник кавалеpгapдов корнет князь Федор Сергеевич Голицын. Кавалергарды были еще Екатерининские. По бокам козел были сделаны места, как нынешнее суфле, и они сидели с карабинами; и у наших карет также были кавалергарды. Bсе сии лица ехали в двух семистекольных каретах.

Станция за станцией —вот мы и под Смоленском, и ночлег нам в селении Пневе, кажется, верст 15 или 20 от Смоленска, последняя станция. Ночлег отведен: дворец царский—какая-то большая изба, но ярко освещенная. Дорога большая была деревянная, а селение предлинное, грязь, мостовая бревенчатая, то есть, soupçon — одно бревешко есть, а пяти нет, бокам накладно: вот первое неудовольствие. Наконец, входим в избу: Боже мой! армия прусаков, но без Фридриха. Государь сел за стол; подали кушать; свет, пар от кушанья,— и пошли прусаки по потолку; ну—падать в супы, соусы. Терпеливый государь: упадет прусак в тарелку, он его выкинет вилкою и кушает. Кушали преспокойно; но каково-то было знатным естъ с прусаками гадко; выкидывать страшно, чтоб не съели, но их боялись пуще волков; а государь изволит говорить: „Что же вы не кушаете?" Ей, ей теперь смешно видеть такую сцену: морщится, но ест.

На завтра в Смоленске досталось немного; но государь был весел; он очень любил генерала Философова, который был генерал-губернатором Смоленска. В Смоленске были мы у развода, а также в соборе, и потом отправились в Могилев Белорусский. В Могилеве также ничего достопримечательнаго не было, окроме приема, то есть, представления. Из Могилева поехали в Минск, и здесь весьма замечательно — доброе сердце государя Павла Петровича: мы несемся по большой дороге, и вдруг видим—на коленях молодую барышню и молодого мужчину. Государь остановил коляску, сейчас вышед, подошел к 6apышне, которая лицем была очень хороша, приказал ей встать, а также и молодому человеку, испросил: что ей надобно. Девушка, бывши знатной фамилии и богатая, любила этого молодого человека, но как он был беден, то мать не хотела выдать свою дочь. Юная девушка, узнавши, что государь изволит проехать, решилась его утруждать. Государь дал слово, сейчас велел достать шкатулку, написал к матери и принялся за сватовство. Запечатавши письмо, праказал фельдъегерю отвезти и


207

привезти ответ. Поместье этой старухи отстояло от большой дороги версты 3 или 4, сколько помню; а между тем отпустил и влюбленную чету. Bы можете себе представить, каков был сват, и каков был ответ. Государь радовался, что случай подал ему возможность сделать двух счастливыми.

Мы приехали в Минск. Тут дворянство дало бал, и прекрасныя Польки обворожили всю свиту. И тут примечательнаго нe было ничего. Но когда мы проезжали Слоним, то тут сделалось маленькое происшествие, а именно: государь изволил смотреть Московский драгунский полк; командир этого полка был Николай Селиверстович Муромцев, брат Авдотьи Селиверстовны Неболсиной; раненый полковник вел полк церемониальным маршем, но люди были еще в прежней форме; как это не нравилось, то и остальное не нравилось; как вдруг на беду—эскадронный командир, какой-то капитан из Немцев, ехал на пегинькой лошадке: тут государь разгневался, приказал сойдти с лошади, и тут же лошадь продали Жидам. Это был первый случай, по которому и повелено было давать офицерам лошадей из ремонта.

Наконец мы приехали в. Гродно, и как тут была тогда граница с Пруссией, то государь изволил выехать на Прусскую землю и тем отдал визит королю Прусскому и послал к нему, сколько мне помнится, Apкадия Ивановича Нелидова, а король Прусский прислал своего адъютанта благодарить за посещение. Известно, что такие визиты были следствием двух табакерок с бриллиантами, из которых одну получил Нелидов, а другую—прусский генерал. Потом поехали мы в Вильну, в Митаву и в Ригу. Везде великолепные приемы были и смотры войск. Хотя и было за что сердиться, но государь был добр и щедр.

Из Риги прибыли мы благополучно в Павловское, и государю угодно было отрекомендовать меня императрице Mapии Федоровне и сказать, что я отличный камер-паж и во всю дорогу успокоивал его как нельзя лучше, прибавя к этому cии слова государыни: „Вы помните камер-пажа Козлова, который с нами был в чужих краях; он был отличный камер-паж, и Башилов точно таков". Этот Козлов был в последствии сенатором, и дом его был тот самый в Москве, который ныне принадлежит доктору Кюльдпшевскому.

Служба моя час от часу была для меня счастливее. Я не


208

видал ни одного косого взгляда, хотя был во многих бурных переделках и свидетелем многаго. Ежели государь был в духе, он характера был самаго веселаго. прекрасно говорил и память имел необыкновенную. Теперь разскажу вам одну из его шуток, которая случилась на одном ночлеге по Минской дороге, а именно в селении Лядах. Великий князь Констинтин Павлович исправлял должность коменданта; он всегда ложился почивать последний, потому что разставлял посты, а между тем государь Павел Петрович и великие князья Александр и Константин почивали все в одной спальне. Вот Константин Павлович всегда входил в спальню и, заметив свою постель, всегда от нея отходил к дверям и обратно к постеле, дабы заметить направление и не ошибиться постелью, чтоб не испугать государя. Граф Кутайсов доложил об этом государю; но надобно заметить, что в почивальне государя не было огня: вот почему и нужно было, входя в спальню, видеть куда идти нужно—прямо или направо, или палево. Государь был очень весел за ужином, и наконец, пошел почивать, но вместо своей постели лег на постель Константина Павловича. Граф Кутайсов спрятался в другую комнату, и казалось все тихо. Великий князь, раздевшись потихоньку, входит в спальню и по вытверженному направлению идет к своей постеле, дотрогивается и видит, что тут почивает государь. Великий князь возвратился к дверям и стал в ужасном недоумении, куда ему идти и как бы не испугать родителя; но помня направление свое, решился опять идти, и как подошел к постели, то государь, будто проснувшись, спросил: "Кто тут?" Великий князь оробел, но отозвался, и в ту минуту отворилась дверь, и Кутайсов вошел со свечами. Посудите смятение великаго князя Александра Павловича. Происшествие cиe было разсказано на другой день. Какой был контраст иногда с сердитым видом государя Павла Петровича, а после с веселостью непринужденною и любезностью, действительно очаровательною! Стало быть, человек в расположении своего характера не может дать себе отчета.

Положение мое часто было затруднительное, но какая-то ловкость и непринужденность меня всегда спасали. Однажды следовало быть большому выходу в Мальтийский праздник. Государю зделан был гросмебстерский далматик и епанча и большой ток с перьями. За обедом государь объявил императрице о своем новом костюме, оборотись ко мне, изволил сказать: „Поди,


209

надень на себя мое платье и прийди показать". Любимый камердинер (после графа Кутайсова), Василий Степанович Кислов, который меня очень любил, изумился. „Подавай далматик, мантию и ток", говорю я. Меня наряжают, шлейф мантии несут два скорохода, и я в пышном одеянии предстою пред Его Величество. Все сидящие за столом расхвалили мой костюм, и я важно скинул мальтийскую одежду с золотыми галунами по всем швам (в середине галуна был малиновый шелк, который, говорят, был любимый цвет одной из фрейлин NN).

Редкий день проходил, чтоб я не был осыпан милостями царскими. Я государя не боялся, а любил душевно и сердечно; но батюшка мой спал и видел, как бы ему опять по добру и здорову убраться в Малороссию. Он подал просьбу об отставке государю, и хотя меня об этом известил, но кондиций его я не знал. В один день после обеда царскаго, когда уже государь возвращался во внутренние покои, то я, отворяя ему дверь, изумился, что государь остановясь обратился ко мне: „Батюшка твой идет в отставку?" „Так, государь", я отвечал, „по слабости здоровья". „Скажи, Башилов, чем его наградить? Этим что ли (показывая на ленту), или пенсией?". Я отвечал, что пенсия в старых годах будет лучше. Государь приказал об этом сказать мне—Дмитрию Прокофьевичу Трощинскому для написания указа; и это было в Гатчине, но я, избалованный счастием и обладая неробкою душою, осмелился попросить дозволения отвезти в Петербург указ. Государь меня похвалили пожаловал мне руку поцеловать и велел мне взять придворную коляску. Теперь посудите, хорошо ли мни было? По веселому моему характеру, по услужливости и учтивости я был всеми любим, и следовательно, желания мои исполнялись в точности, ибо от меня зависело иногда кого-либо в 6еду ввести, но Бог меня от этого сохранил. Вот тому пример: тафельдекер подавал масло и сыр; я мог сделать, что он не во время подойдет, и потому отворял ему двери на гауптвахту. Так было и с кандитером; а как я тогда вина не пил, то мне до мундшенка и дела не было. И так, не только камер-пажем, но и флигель-адъютантом, бывало, пошлю за закуской или конфектами, то несут целыми блюдами: знай наших! *)



*) Здесь не упомянуто о морском путешествии. (Приписка Башилова на поле рукописи).


210

Но вот наступил вожделенный день разрешения от бремени императрицы Марии Федоровны и возведения на свет возлюбленнаго Михаила Павловича. Тут судьба моя переменилась, и сбросив придворную ливрею, я облекся в преображенский мундир, быв произведен поручиком и назначен флигель-адъютантом

к Его Величеству.

Было время, где сила молодости могла противостоять всему. Быстрая и ветреная молодость никогда постоянно ни на какие предметы не смотрит: так было и со мною. Бывши уже юношею и штабс-капитаном лейб-гвардии Преображенскаго полка и флигель-адъютантом в Бозе почивающаго Павла Петровича, мог ли а ожидать, что, бывши дежурным в Павловском, любимом местопребывании государя Павла Петровича, я вдруг и внезапно пущусь, как ракета,—и куда же? В чужие краи. В самую минуту, когда государь мне это объявил, я был вне себя и очень был похож на того гуся, который пред глупою публикою плясал и подпрыгивал выше танцмейстера Герпио, но та разница только, что гусь плясал по чугунной доске, которую снизу подогревали, и по мере сильнаго жара гусь прыгал,—я же под собой ног не чувствовал от столь неожиданной радости и моего посланничества: кажется бы побежал пешком в Италию. Если кому случится читать эти строки, то пускай скажет: „Ай, Башилов, ай, молодец!" И как мне помнится, что это было в 1799 году, и именно 9-то августа нашего стиля, что мне дали 1000 червонцев, на которые глаза мои разбегались, подобно как установленное зеркало против солнца восылает во все стороны так называемаго „зайчика". Дают мне в руки большой печатный пачпорт, дают мне депеши, дают подорожную, и я, вне себя от радости, сажусь в телегу курьерскую, которая мне показалась гораздо покойнее, чем царский кабриолет.

Но во всех описаниях вояжев всегда пишут: там мы обедали, там мы ночевали, там с нас содрали за постой, и прочее; а между тем столь давнее время, если не совсем изгладилось из памяти моей, то идеи так конфузны, что те, которым придется читать cии строки, не в силах будут систематически следовать за ходом дела. И так, я мигом очутился на границе Русской земли с Австрийскою — в Бресте Литовском. Странно подумать, что ныне кланяются смотрителям на почтах: "Дай, батюшка, лошадей!" Ответ: „Ей, ей, нет! Все в разгоне". А прежде, ежели ты едешь, а особливо по казенному делу, то смо-


211

тритель почты только что не на коленях просит: „Уезжай поскорее". Ты просишь подождать немножко, а ои с трепетом и боязнью отвечает: „Ей, ей, никак, нельзя!"

Переехавши реку Буг и очутясь в Тересполе, я уже был в австрийских владениях, и повезли меня по прекрасному шоссе только что не шагом. Самая скорая езда есть одна миля в час, то есть, 7 верст: посудите контрасту с Poccией. Но как не обратиться к русской пословице: что город, то норов. Вот я являюсь в Вену; отдаю депеши нашему посланнику графу Андрею Кирилловичу Разумовскому; обедаю у него; обколесил Вену, и не знаю, почему моя харя полюбилась графу, и он возложил на меня, на возвратном пути, отвезть мощи святаго Иоанна Иерусалимскаго, присланныя к нему из Мальты. Казалось, графу хотелось, чтоб я был рыцарь крестовых походов, и действительно, по привозе мощей, государь император Павел Петрович, как гросмейстер, окрестил меня по плечам шпагою, но право—небольно, и возложил на меня крест ордена Иоанна Иерусалимскаго. Граф Разумовский также, по доброте своей, посоветывал мне купить несколько штофов Гданской водки: это-де князь Суворов-Рымникский перед обедом любит выпить чарочку. Соорудивши хорошенький ящичек, я с радостью повез золотую водочку в благословенную Италию.

Наконец, из Вены еду чрез Триест в Италию и приезжаю в крепость Тортону в самую ту минуту, когда революционные Французы, ободранные, в лохмотьях и со знаменем красной шапки или, так сказать, якобинскаго колпака, выходят из крепости. Pyccкиe воскликнули: „Здравствуй, Башилов! Откуда ты, зачем npиеxал, и что привез?" С преважной рожей я им объявил, что за всегдашнее поражение Французов и за взятие непокоримой крепости Мантуи великий гocyдарь Русския земли прислал со мною непобедимому князю Суворову титул князя Италийскаго.

Распространяться о моем приеме было бы излишнее. Кто с доброй вестью едет, тот всегда самый лучший гость. Фельдмаршал принял меня милостиво, подарил табакерку богатую бриллиантовую, которую я—увы!—продал бриллиантщику Дювалю, а деньги промотал. Хотя я теперь и жалею об этом, но — снявши голову, об волосах не плачут.

Вы думаете, друзья мои, что тем и кончилась моя миссия. Погодите: скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. До


212

прибытия в Италиянскую армию я был курьер: а из армии я поехал посланником, и если говорить, что по магнетизму можно прочесть письмо, не распечатывая конверта, и я хотя королю Сардинскому повез письмо государя императора запечатанное, но что в нем было написано, мне было известно, а именно: я вез королю Сардинскому кредитив 300 тысяч рублей. Буйные Французы выгнали короля из его государства, завладели его городами, и он остался на Антониевой пище. Но когда император Павел Петрович, бывши еще великим князем, посетил Италию, то за гостеприимство заплатил русским радушием. Тогда З00 тысяч рублей были нынешнийи миллион, о слова государя были те, что он бы и больше послал, но что он ведет войну; а вы знаете, друзья, что сказал Фридрих Великий: „Чтоб вести войну, надобно деньги, деньги и деньги!"

И так, я проезжаю Милан, Флоренцию, Парму, Пиаченцу, Болонью и влетаю в приморский город Ливорно; там застаю я нашего консула, г. Коломая. Что мне был прием ласковый, в том не усомнитесь. Между тем, проезжая уже Италию, я, подобно попугаю, выучил несколько слов, и вот уже будто я природный Италиянец. Глаза мои разбегались на все предметы; иного я не понимал, другому восхищался, а в третьем не мог дать себе никакого отчета, и следовательно, я был как в ясный день в тумане. Вдруг вижу на море бездну кораблей всех наций; их мне показалось более числом, чем лодок на Неве; и узнаю, что российская эскадра, под предводительством адмирала Павла Васильевича Пустошкина, находится в Ливорнской рейде. Являюсь к нему; для меня снаряжают бриг с офицерами, матросами и солдатами, и я должен был пуститься на остров в Кальяри, где был тогда король Сардинский. Но увы! Попутнаго ветра нет, а без ветра корабли — нули, не то, что теперь пароходы, которые, махая крыльями, идут против водной стихии. Но сидеть, в Ливорно, руки сложа, вовсе не забавно; и так, я пустился в театр, слышал славную певицу и красавицу Грассини, и видел только одну оперу „Семирамиду" вовсе двухнедельное мое пребывание. Это и не мудрено: Италиянцы операми не меняют, как перчатками; там ее ставят на шесть недель, затем чтоб в музыку вслушаться и влюбиться.

И если мне не было попутнаго ветра, то уж королю Сардинскому дул такой, что он на силу ноги унес. В Калъяри народ взбунтовался, короля выгнал, и он в тафтяном мундире


213

с маленькой свитой, ночью успел перебраться на английский корабль „Квеп Шарлотту"и прибыл в Ливорно. Не хвастаюсь, друзья мои: я воды боюсь и не люблю; мне кажется, что она для того создана, чтоб только руки умывать; следовательно, я и не пенял на судьбу, а обрадовался, что король приехал. И так, с важным видом посланника, являюсь к королю, подаю ему письма и сладкий подарок 300 тысяч рублей. Кто деньгам не рад? А королю приходилось худо, по пословице: дошли до моту,— нет ни хлеба, ни табаку. Посудите, каков я был гость; и если король давно не ел макароней, то на другой день моего приезда к нему, стол был устлан макаронами, стофатами и прочими италиянскими яствами. Король подарил меня бриллиантовым солитером, который, как меня сам уверял, не скидал с пальца 17-ть лет; извинялся, что подарок его не соответствует моему привозу денежнаго пособия, но ссылался на плохия времена 2). Во время моего пребывания в Ливорно прибыл отряд русских войск из Корфу, под командою бывшаго тогда генерал-Maиopa князя Дмитрия Михайловича Волконскаго. Войска входили церемониальным маршем; музыка российская тогда была, как баталионы были свободные, из двух гобоев: представьте ce6е сию музыку в музыкальной Италии!

Наконец, кончилась моя миссия; я опять в коляску и телегу и тем же путем возвращаюсь в Гатчину того же года 14-го октября; следовательно, прогулка моя по Италии была два месяца и пять дней. Надобно было быть стоглазым Аргусом, чтобы все видеть, а я Русский, у меня два глаза, и дальше носа моего ничего не вижу.

Приехав в Гатчину, я попал в тот день, когда было бракосочетание двух дщерей Павла Петровича—Александры и Елены Павловны. Все придворные обступили меня; теребили, расспрашивали; иные радовались моему счастию, другие завидовали, иные говорили: „Как такого глупца послали,—и куда? в Италию! Лучше бы нас, мы шаркать умеем". Ан вот нет: царь делает по своему; для него пусть будет и дурак, да верен престолу и усерден—так что твой умник!

1) Здесь нужно поговорить о кресте San-Lazaro. (Приписка Башилова на

поле рукописи).

2) Как защищались музыканты от любопытных Игалиянцев.(Приписка Башилова на поле рукописи).


214

Вот вам, друзья мои, первая моя поездка. А там хвачу другую, великолепную, когда я наболошнился, натерся, как бритва, об ремень, и уже полковником и флигель-адъютантом, поехал кавалером посольства в Париж, с посланником Степаном Алексеевичем Колычевым.

Говорят всегда в новый год детям: дай Бог рости, уму набраться, быть пригожу и быть счастливу! Видно, таковыми комплиментами меня потчивали; я вслушивался и понабрался, вырос и ума набрался, сделался счастлив, и дети иные говорили: „Молодец, хорош собою!" Но теперь зеркало говорит другое, и кажется, лицо и фигура похожи на ту чучелу, которую ставят в горох пугать воробьев. Но как бы то ни было, но надобно немного поразсказать о себе:

Государь Павел Петрович был строг, но великодушен, щедр, и конечно, он—в месте злачном. Милости его ко мне были столь велики, что когда нужно было послать посольство в Париж во время консульства Бонапарта, в последствии обладателя почти всей Европы, кроме матушки России, где Наполеон шейку сломил,—государь император назначил меня кавалером посольства, и я находился при действительном тайном советнике Степане Алексеевиче Колычеве. Степан Алексеевич был муж мудрый, знаменитый дипломат, и пребывание его в Париже доказало, что за нос водить его нельзя было. Он во всех делах был себе на уме; вот и тут я попал в люди и сделался лучшим спутником посла, ехал с ним в его коляске; это, может быть, много помогло моему образованию; такая милость была даже первою завистью от нашей свиты, ибо в ней находились г. Новиков, г. Магницкий, и даже Николай Захарьевич Хитров, родной брат жены Колычева; все они позади в колясках, а я—неразлучный с посланником. Вам это разсудить: какая была моя планета—не знаю; желал бы с нею познакомиться, желал бы к ней прицепиться; но видно, причина та, что я и прежде сказал: молодец и лихой малый!

Вот мы 2-го генваря 1801 года отправились важно в Париж-"Une et indivisible", Ох, страшно казалось это слово! Как никого не слушаться, никого не почитать, ни закона, ни святыни! Но таковы буйныя головушки Французов. Как я выше сказал, мы поехали в генваре; лихо доехали до Мемеля: вы знаете, как ездят в Poccии; но вдруг нас повезли чрез Куришгаф берегом моря. Снега были столь велики, что по триста человек


215

разгребали дорогу, и наметанный снег был, конечно, в два, paзa выше, как в снежное время бывает на Валдайских горах. Мы в сутки делали по 40 верст. Прусские морозы также удалы, как и русские. Пристанища наши были скверныя, но чего в дороге не случится? Друзья мои, дай Бог однакоже, если вы пуститесь когда-нибудь вояжировать, чтоб для вас была гладь и благодать. От Мемеля до Берлина Пруссия несносна; но это не мое дело. Странна мне показалась неучтивость и твердость Пруссаков, и как нам казалось странным, после наших послушных Русских, встречать затруднения от хладнокровных Немцев! Не могу вам не разсказать, что с нами случилось. Это может послужить уроком, где говорят: не суйся в чужой монастырь с своим уставом. С тоскою и грустью тащились мы по глубоким снегам, и не имея возможности доехать до почтовой станции, полузамершие, как Французы в Poccии. Посланиик принужден был остановиться в прусской деревне у мужика. Ввалилась наша ватага с каретами, колясками, бричками и фургонами; взошли мы в избу в самую маленькую и тесную; на силу достучались хозяина; нам отворили дверь, и мы разместились как кто попал. Первая потеха была армия клопов. Хозяин, мужик Пруссак, с важным видом сказал своей жене Шарлотте или Амалии, истинно не помню: „Убери свою постель для посланника". С нами была кое-какая провизия; поужинав à la fourchette, отправились на боковую; думали заснуть, а от клопов были похожи на тех циплят, которых на вертеле жарят, переворачивая с боку на бок. С ожесточенным сердцем мы нашего гостеприимнаго хозяина проклинали и отдавали на съедение всем чертям. Посудите, друзья мои, хорошо ли мы сделали. Нам дали хотя скверный, но теплый уголок, без чего мы бы замерзли; но как благодарности в людяхъ нет, то и ропот нам не был диво. Наконец разсвело. Управляющий денежными расходами посольства, г. Магницкий, по утру, как мы уже собирались ехать, с трепетом подошел к г. Колычеву (не могу умолчать, что посланник наш был скупенек), и доложил ему, что хозяин за ночлег требует 20 талеров. "Как это можно!" расхорохорившись сказал Степан Алексеевич",— мы ничего не брали!" И надевая шубу, шел садиться в свою карету и хотел Пруссака усовестить:"Как это, дружок, ты хочешь 20 талеров за такой мерзкий ночлег?" Серьезный Немец отвечал: "Вчера вы этого не говорили, и я свою Шарлотту согнал


216

с места, чтоб вам дать постель, а когда пришлось платить, так и ночлег дурен. Отдайте 20 талеров cию минуту, а не то заплатите 40, а немножко погодя 80; я вас доведу до 100 талеров; вы не торговались, когда на ночлег приехали; к тому ж вы генерал и посланник русский". Вструхнул наш дипломат и Магницкому сказал по русски: „Отдай поскорее дураку!" Я изумился, думал, как можно человеку, который сорок лет провел жизнь в Германии и Голландии, не знать, с кем он дело имел; да и к тому же, мы ехали на счет казны, и кредитив наш и кошелек были во всей силе слова русские, то есть, большие. После такого урока мы опять тронулись в путь по скучной Пруссии, и от Кенигсберга мы ехали хорошо до Берлина. В Берлине почти на неделю; мы отправились с Хитровым в Дрезден, чтобы посмотреть вся редкости такого знаменитаго города в художественном отношении. В Дрездене жил граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. Как Русскому не явиться к такому человеку? Покойный Александр Алексеевич Чесменский приехал за мною и повез меня к старику. Не могу умолчать вам, друзья мои, что вечер этот чуть не сделался для меня Демьяновой ухой, и вот как это было: Разфранченный и затянутый, приехал я к графу; мне тогда было 20 лет, следовательно, и молодо, и зелено. Граф меня очень милостиво принял, и на беду—это случилось в тот час, когда гостям подают чай. Тогдашний обычай нас, русских Вандалов, состоял в том что ежели чашку чаю выпьешь и закроешь, то значит: больше не хочу; а у просвещенных Немцев был другой обычай: надобно было положить в чашку ложечку, и это значит: больше не хочу. Вот я выпил чашку и закрыл; минуты через две подали мне другую; боясь отказать человеку, чтоб его не бранили, выпил и опять закрыл, и уже вспотел, бывши стянут, как я уже выше сказал. О, ужас! является опять третья чашка; боясь навлечь негодование, как я выше сказал, я и третью выпил. Наконец, является четвертая; как пот лил с меня градом, я решился сказать: „Я больше не хочу". А он, злодей, желая себя оправдать, весьма громко мне сказал: „Да вы ложечку в чашку не положили". Тут я уже не только что пропотел, но от стыда сгорел и взял себе на ум—вглядываться что делают другие, а русский обычай оставить. И так, наделав глупостей, я воротился в Берлин, и мы тронулись вперед. Я раз-


217

сказал мое приключение посланнику; он, любя мена, стал мне давать паставления, что мне, по истине и пригодилось.

Вот мы приехали во Франкфурт-на-Майне. Ехали мы чрез Кассель, и я видел славный загородный дом старинных рыцарских времен, и замок сей именуется Вильгельмсгёге. Во Франкфурте-на-Майне явился к нам генерал-адъютант Бонапарта, граф Кафарелли; при нем адъютантом был капатан..1) в последствии граф, маршал французских войск и пер Франции; для конвоя же посланника прислан был полк кирасир; уже тогда Бонапарт стал показывать свою силу, и во Франкфурте-на-Майне был гарнизон Французов. Вот по всей доpoге до Парижа национальная гвардия выходила на улицы—кто с ружьем, кто с пистолетом, кто с саблей и даже с кухонным ножем и в костюмах, превышающих всякое воображение. Французский префект с красным шарфом через плечо, за ними мер и депутаты приветствовали посланника. Степан Алексеевич, видя таковую бурду, смеялся и удивлялся Французам, а всего более его сердило, когда к нему являлся полковник, который его эскортировал и называл его mon général. „Эки неучи", говорил он, „какой я général! Я посол!" Приветствия эти крайне ему надоедали, и бывало, он в коляске когда заснет, то вдруг испугается, когда закричат: „Gare à vous!" Не могу не припомнить при сем случае того, что случилось однажды в Петербурге. Графиня Шарлотта Карловна Ливен, в последствии княгиня, была штатс-дамою при великих княжнах. Чинно и смирно водила она внучек к бабушке. Тогда караулы очень смирно отдавали честь; по возшествии на престол Павла Петровича, внутренние караулы, так именуемые махальные, во все горло кричали: „Вон!" Графиня шла задумавшись, как вдруг солдат закричит: „Вон!" Графиня испугалась, и подхватя юбку, ну—бежать, так что на силу остановили.

Наконец, мы доехали до Парижа, въехали в него вечером и остановились в приготовленном нам доме, некогда принадлежавшем одному из дюков, а во время революции дом сей был куплен за деньги Робеспьера с публичнаго торга и сделался уже гостинницею под названием de la Orange-Batelière. И так, мы в Париже, в блистательнейшем городе всего мира. На фронтонах всех домов было написано: Liberté, égalité, frater-



1) B рукописи: "Дижон" (?).


218

mté ou la mort". Кстати сказать о деньгах Робеспьера и о том, какова революция, и вот слова журналов французских: Сегодня город Париж в спокойствии и довольстве, фунт хлеба продается... 1). Париж показался большим котлом, в котором что-то скверное кипит. Неистовый народ показался мне какими-то зверями; не нашел я той опрятности, которой ожидал: народ в лохмотьях, армия тоже. Надписи над домами вселяли ужас; как—вместо той надписи "memento mori!" столько значительной для человека, который, конечно, помня смертный час, должен стремиться к добродетели, а тут: "Liberté, égalité, union, fraternité ou la mort". Хорошо напоминание о вольности, но что она? Хороша для разбойников, которым воля грабить в лесах и на большой дороге. Равенство—где оно? И может ли быть равенство там, где есть постепенность, как в чинах, так званиях и даже жизни; в обществах соединение всех быть не может, ибо один дурак, другой умник, иной гордец, иной подлец; какое же тут выйдет соединение всех? Непременно—винегрет, где с картофелем вишни, каперсы, оливки, огурчики, рыжики, грибки и прочее; тут не сыщешь ничего в хаосе салатника. Братство? Хорошо братство, когда напоминают казнь, когда друг друга велят любить под надзором палача. Вот вам, друзья, картина вольных Французов, модель просвещения! Скажите, сделайте милость: везде месяца в 4 недели, неделя в 7 дней по примеру сотворения мира. Нет, Французы—умные люди: „На что нам воскресенье! Это напоминает святыню, праздники! Нет, нам надобно три недели, и каждая в 10 дней, так именуемый décades". Бонапарт, ташеншпилер, зная Французов, стал их обманывать, пыль в глаза пускать: „Я де не король, а королей делаю, как блины пеку". И так, Французы были похожи на лягушек Крылова басни: не были довольны чурбаном, ну—так вот вам журавль! Людовик XVI был добр, великодушен, христианин. Он бы послал войско, те бы всex Французов или народность разогнали. Скажи солдатам, как говорил Наполеон в последствии: „Все ваше!" и тогда Людовик не погиб бы на эшафоте. Ему советывали, но он, зная легкомысленность народа, думал: „Опомнятся, не прольют невинную кровь". Бонапарт из простых прапорщиков сделался императором; правда, в тогдашнее время революции



1) Здесь в рукописи очевидный пропуск.


219

можно было сказать: на безлюдье Фома—дворянин. Жозефина была уже не молода; прежде она была жалостлива и сделала связь с молодым Бонапарте, поддержала его деньгами, и наконец, сделалась императрицею; Бопапарт ее оставил, взял другую. Это, право, хорошо! Да где же религия? Эх полно, Французам не нужны храмы Господни, проповеди христианския; им были нужны театры. Это похоже на тех преступников, которым за час до смерти позволяли все требовать, что душе угодно, кроме свободы.

Казалось, Французы, как беснующиеся, хотели забыть свое горе, свой срам в вине и веселье. Подобно Еве, которая при крывалась листьями,—они и это нашли скромностью: на что зто?— Француженки ходили почти нагия; это столь казалось омерзительным, что не знаешь, бывало, куда даваться. Мало того: улицы, кофейныя, Пале-Ройяль были битком набиты непотребными: привязывались, приставали к проходящим, и казалось, порок был лучшее услаждение Французов; даже театр Montausier 1) был позором для стыдливости, но по милости Французов был битком набит. Кое-где проглядывали старинные французкие ancienne roche, но это были те, которые уцелели чудесами; молодые Французы, то есть, их поколение, были фошионабли, в обществах ходили в шляпах; учтивости двора французскаго были отосланы на галеры, а ласковость галерная поступила dans les salons de Paris. Я даже имел честь быть у madame Récaimer в спальне, когда она лежала в постели (такова была мода); она принимала всех как в гостиной: о tempora, о mores! Но Бонапарт, как кажется, поехал в Охотный ряд, купил метлу, и ну—выметать, но видно оставил щетку или метлу так поистер, что Французов опять наладить мудрено!

Нас, Русских, представили Бонапарту, тогда бывшему первому консулу Франции; второй был Лебрен, некогда бывший адвокат, по нашему стряпчий; Камбасерес был третий консул; он был большой объедало, и лучший стол его к нему всех привлекал; впрочем, был ненавидим, даже сами Французы того времени находили его безнравственным: посудите, каков же был молодец! Бонапарт принял нас ласково до чрезвычайности, звал нас обедать; его обеды не продолжались более четверти часа. В театр ходил он между двух шеренг солдат; ложа



1) В рукописи: "de la Montanier".


220

его была запираема большими замками, как тюрьма. Во время декадов были большие парады; войска было много; этим публичным образом парадов Бонапарта показывал Французам: „вот я вас, только пикни!" а между тем солдатам разсыпал золото, а Французам бросал мишуру в глаза. Если дитя плачет, чем его забавить? На его колени, на рубашенку набросают кукол, игрушек, пряников и opехов, и как бы он не ревел, сейчас перестанет; так сделал Бонапарт: сейчас стал звать в декады после развода войск всех, кто желал видеть его, во всякой зале стояло по баталиону, и казалось, солдат говорил; "Нутка, шевельнись!" В то время налетало послов и посланников, все ездило в Louvre пo декадам; карет была бездна, народа, зевак бездна, а Бонапарт себе на уме. Театры были восстановлены—прежней славы французскаго театра; например, поставлена опера „Армада"; она стала 200,000 франков, и народ веселился, забывал горе и преступление; „Panurge à l'ile des lanternes"—также 200,000; обе эти пиесы по себе глупость, но машины, декорум, танцы восхитительны: чего еще более для ветреных голов? Другие театры возобновляли; Вольтер, Расин и славный Тальма и Лафон вырывали слезы у легкомысленнаго народа, который забыл их как льются. Другие театры—Vaudeville, Cité, Gaieté, Variété, Porte-St-Martin всякий день были битком набиты. Француз хотя не ел, а с зубочисткой в зубах 6ежит в театр, диктует законы артистам, сам в свой ключ от сундука своего свищет напропалую. И так, Французам не давали спать как больному: тому давали чрез час по ложке лекарства, а Бонапарт чрез час веселил Французов. Не было уже крику: „A la lanterne!" Пресловутая guillotine снята; ее ставили, когда надо; думали, что она наводит омерзение— неправда. Когда казнили устройщика адской машины, я из любопытства пошел посмотреть à la place de Grève. Тысячи народа там были, и я не дошел за две версты. Посудите о Французах! Этот спектакль им не опостылел тогда, когда она стояла в течении десяти лет и столько унесла жертв, большею частию невннных.

Жозефина принимала по вечерам. Дамы стала одеваться, хотя все-таки были полураздетая; завелось какое-то приличие, желание... Первый консул являлся на минуту. У madame Récamier были вечера, балы, и мало по малу остервенение приняло вид образованности. Министры по повелению Бонапарта давали балы; начали


221

щеголять, славно одеваться; появились мундиры, по всем швам шитые серебром и золотом. Вы, может быть, не поверите, друзья мои, что я нераз таицовал с Гортензией, после бывшею королевой. В дружбе был я с Евгением Богарне, в последствии бывшим вице-королем Италии. Он был полковником des guides, а я был полковником гвардии. Одни года молодости и ласка его к Русским была такова, что мы любили его и были не разлучны, а именно из Русских: я, князь Михаил Петрович Долropyкий, в последствии генерал-лейтенант, храбрый генерал и убитый в войну со Шведами 1); барон Шепинг, умница и стрела; граф Тизенгаузен, родитель жены посланника графа Фикельмона. Неразлучность наша и время, которое проводили мы в веселии, безпечности, весьма мне напоминают, что молодость есть великая вещь и отрада.

Чтобы капризную лошадь привести в послушание, должно употребить меры кротости. То так и взялся Наполеон. Он, возмутивши Французов, все-таки оставил слово liberté, тогда как это сделалось пустой звук, и для того в anniversaire революции задал большое празднество. Для народа была воздвигнута cocagne, давали яства даром, вино даром, и театры без платы. В Champs Elysées устроены были разныя народныя увеселения: на площади Людовика XV построено было несколько галлерей как для разных посольств, так и возрастающего двора при первом консуле. В одной из галлерей был оркестр из 500 человек музыкантов; оркестром дирижировал славный Крейцер, а Роде играл первую скрипку. Правду сказать, на выдумки Бонапарт был гений. На сем празднестве было полмиллиона народа. Уже с утра на улице не было ни одной кареты, ни одного кабриолета; везде горели транспарантами картины вольности, но уже видно было, что эти транспаранты скоро погаснут. Никто не кричал: „Vive la liberté!" a все кричали: „Vive Bonaparte!". Блистательный фейерверк превосходил всякое воображение; но на возвышенной горе славный Гарнерен пустил аеростастический баллон, и с фейерверком. Подобное зрелище мудрено описать. В небесах, в темную ночь проявились метеоры, каскады, фонтаны, римския свечи; все это в вышине казалось необозримо. Народ остался доволен, а Бонапарт тем довольнее, что готовил гранитную твердыню



1) Письма князя М. П. Долгорукаго, относящиеся ко времени его пребавания в Париже, напечатаны в Русском Архиве 1865 г. ст. 1305-1326.




222

на земле Французской и сам думал: "Теперь я вас дурачу, а потом поведу к славе!" Действительно, завоевания его были так скоры и блистательны, что по всей истине, он был гений, но верно у него, как у всех ученых, ум за разум зашелся.

Вот я в Париж!, живу, живу да поживаю, влюбляюсь и волочусь, и ей, ей, не лгу: давнее время напоминать уже не имеет очарования. И так, я прибыл восемь месяцев в Париже, отправлен был с депешами к новому государю императору Александру Павловичу, тогда возшедшему на прародительский престол. Старик мой дипломат не велел мне сказывать, что я еду курьером, но что я возвращаюсь в Россию и должен заехать к отцу; а первый консул хотел со мною писать. Сожалея о том, что я не прямо еду в Петербург, он мне сказал, что пошлет своего курьера. И так, я отправился в августе месяце обратно. Приезжаю в Франкфурт-на-Майне и останавливаюсь в гостиннице. Мне следовало получить деньги от банкира Бетмана, но он был на охоте, и следовательно, я должен лишние сутки пробыть до его возвращения. Встаю рано но утру, подхожу к окошку и вижу, какъ у колодца накачивают воду в русский черный чайник; ну—черный чайник, стал он мне дорог, червонцев 70! Но сердце мое забилось, как увидел родимый чайник. И так, я говорю человеку, который чайник держит: «Любезный, ты Русский?" „Русский, сударь!" „Чей ты?" .Адмирала Сергея Ивановича Плещеева". „Как он здесь—один?" „Никак нет-с, с Натальею Федотовной". Cepгей Иванович был доблестнейший любимец Павла Петровича и приверженнейшая особа к имлератрице Марии Феодоровне. Надев на себя мундир, я к нему явился. Радушный прием Русскаго всем пзвестен: „Останься с нами обедать, а Наталья Федотовна купит гостинцу, и ты отвези его к Ея Величеству". Я отобедал; Бетман возвратился; а получил деньги, купил безрессорную бричку и отправился. Приезжаю в Ганау; почтмейстер с усмешкою мне говорит: „Французский курьер проехал; приказал вам кланяться и очень рад, ежели вы во Франкфурте повеселились". Тут у меня ноги подкосились: французкий курьер впереди, a pyсский поехал его прежде! Стыдно русскому сердцу, но я громов сынок, на штуки горазд! Плативши червончиками всем почталионам, а моего курьера обогнал, и как вы думаете? В Петербург приехал тремя днями прежде. О, деньги, деньги, вы чудеса творите! В




223

Петербурге я не застал Дюрока: он приезжал поздравить государя императора с возшествием на престол; а мой французский курьер ехал с тем, чтоб просить дозволения Дюроку быть на коронации в Москве. Вот какова дипломация: из дипломатическаго пустяка Дюрок не был на коронации. Наконец, я явился к государю, отданы депеши, и вот—всем моим разсказам и путешествиям 1801 года конец.
SpyLOG